Колыбель тишины

Не ты. Не она. Так глупо, что почти смеяться хочется; хотелось бы, если б вдохнуть получалось, если б рёбра не болели, как сломанные, если б оставалось что-то, на чём ещё можно взгляд сфокусировать. Листья зелёные, летние, тёплые колкими иголками сухими обернулись, как у дерева хвойного; хрупкие веточки обросли шипами, с шипами ли они всегда были? Не ты. Не она. Не её. Настя не была человеком. В доме её учили быть тихой, в доме ей рот заживляли смолою да медью, нитками прошивали колючими, молчать говорили. Память вещала так, на ложь опираясь, запрещала петь, плакать, кричать, запирала внутри всё, боясь показаться. Личность, которой никогда не было, и личность, которая была – что из этого чувствует? Точно не то, чем она стала. Настя больше не знает, может ли вообще что-то ощущать. Она, кажется, даже мира вокруг не чувствует. Всё такое далёкое, бежать — не добежишь, кричать — да криком всё уничтожишь, камни разломишь, землю вывернешь да так и останешься в одиночестве; ей нельзя кричать. Она существовала в неведении. Она существовала в покое хрустальном, ребристом, зеркальном, её силуэт отражавшем. Холодные взгляды матери, холодные взгляды отца — омуты осенние, льдом подёрнувшиеся, её в свои воды не принимающие. Настя не лгала себе, что любима не была, она знала и помнила, голову склоняя да признавая, что жизнь её легла её позором. А теперь вот как оказалось – у неё и жизни не было. То, что её строило, что возводило поверх заклеенных пластырями шрамов, то, что её молчать заставляло — всё оказалось фольгою, а под ней ничего нет. Под ней — девочка с отпечатками мук на запястьях, девочка с взглядом осколочным, девочка по имени Настя. А вот нынешняя Настя — ребёнок безымянный. Глупо же. Она оказалась подменой, сладковато-спокойной ложью во благо. Пальцы тонкие сжимает, шрамы щупает поверх вен да думает, сколько раз в них капельницы вводили, сколько раз дыхание ей перерезали, заставляя нечеловеческие силы прорываться из глубины души. Это не с ней делали; это делали с девочкой, жившей в этом теле до неё. Это делали с той Настей, которой она уже семь лет не является. Сейчас Настя, по сути, ничто. «Я должна чувствовать себя несчастной», — думает она, голову склоняя, под ноги едва ли глядя; её глаза видят лишь пустоту. Она может чувствовать себя несчастной. Её за раз семьи лишили, отрезали от всего; ей вернули знание о ребёнке лабораторном, что в белых стенах вырос. Она могла бы жить дальше, страшной истины не раскрывая, и тогда хрупкое счастье продолжало бы прилетать к ней светлокрылой птицей всякий час. «Я должна чувствовать себя несчастной», — думает Настя, вспоминая Таю среди больничных проводов, улыбку Роана и болезненное тепло рук Антона. Она должна хотя бы немного оплакивать ощущение причастности к жизни, которое потеряла, всё от (названного) дяди услышав. Она может грустить, что счастье, в котором она до того жила, разрушилось так вмиг, что разбитыми черепками валяется, пыльное, и что теперь впереди неё только мрак, темнота и понимание, что всё это время она жила подделкой. Она может вспоминать жизнь свою в приёмной семье и утверждать, что ей больно, забывая, что та семья её никогда не любила, что её только и запирали, что, что, что… Настя проводит пальцами по запястью, по пересекающим его шрамам, и не испытывает никакой печали. А о чём сожалеть-то? Счастья у неё никогда и не было.