Колыбель тишины

— 2007 год

— Расскажи о бессмертии. В зябкий воздух поднимаются кольца пара. Смешивается дыхание и уносится прочь с лёгким морозным ветерком. Вот-вот закончится осень, пропуская за порог седую зиму, вот-вот пойдёт первый снег. Паренёк в бесформенной куртке ёжится и руки прячет в карманы; он сидит на лавке рядом, и их одинокие силуэты заметает прохлада. — Что именно? — Роан улыбается задумчиво. Улыбка на его лице постоянная, привычная; кажется, равнодушное выражение на нём будет выглядеть куда поразительнее. Мальчик косится на него со странным выражением, но Роан предпочитает этого не замечать. — Вообще. Это больно? Больно… ли? Проникновение металлических лезвий морозом под кожу, лопая тонкие струны сосудов, распуская их концентрированный алый. Скольжение такое незаметное, оставляющее зияющую рану, шрам поперёк всего тела, шрам, тотчас зарастающий. Собственные ногти, царапающие грудную клетку, кожу срывающие, до самого мяса, до сердца добраться пытающиеся, прибегающие к помощи ножей — и вся кровь льётся на ноги и на пол, её бесконечно много, бесконечно… — Смотря что вспоминать. — Роан хмыкает. — Со временем ко всему привыкаешь. Плоть в огне. Яд, раздирающий внутренности. Петля на горле. — Нет, я о времени, — качает головой парнишка. Для своего возраста он довольно серьёзен. Наверно, сказывается давление ответственности. — Тяжело его воспринимать? Бессмертие — так себе пункт в плане времени. Роан давно позабыл, когда перестал считать минуты своего существования, а там уже стали смазываться недели, месяцы, годы… Десятилетия одиночества. Скитания без цели, наблюдение за миром, за такими прекрасными в своём непостоянстве людьми, их ошибками, их победами, их опытом. Когда перестаёшь оглядываться на даты, становится гораздо легче. Просто существуешь, вот и всё. — Я с ним просто не считаюсь. Оно есть для других, не для меня. — А могло бы быть? — Может быть. — Роан протягивает руку и поправляет шарф на пареньке. Тот отдёргивается так резко, что чуть не падает. — Вот ты сейчас одет, потому что без одежды ты замёрзнешь и не осуществишь того, что запланировал на завтра. А у меня таких планов нет. Ни к чему заботиться о себе, если в тебе нечему меняться, а твоя жизнь всё равно тянется без осечек. Он надеялся, что это прекратится. Он надеялся на сотый год. Он надеялся на пятисотый. Он надеялся на тысячелетие. На полторы тысячи. На две. Это жестокое решение судьбы, испытание временем, оказалось самым тяжёлым на самом деле; он хотел быть человеком, и веру в возможность им стать берёг. Потом оказалось, что считать что-то при его особенности — дело напрасное. — Говоришь без тоски. Но тебе ведь больно. — Парнишка пытливо смотрит на него. Цепкий взгляд, зоркий. Далеко пойдёт в своей короткой человеческой жизни. — Да кто уж знает. Я сам не понимаю, что испытываю и когда. — Тут Роан немножко врёт. Ему неприятны некоторые вещи, и одна, например, то, что собеседник не даёт ему к себе прикоснуться. Вообще. Хотелось бы знать, почему, но ответ всё равно не будет произнесён. — Я существую уже долго, очень долго. И буду жить ещё бесконечные года. Я в этом мире был, сейчас и буду даже тринадцать тысяч лет спустя, так к чему тревоги? Паренёк хмурится. Не жалеет, а сочувствует. Роану хочется потрепать его по голове, но этот малец не позволит. Бессмертный просто улыбается; его улыбка, как у кота из сказки про Алису, тает в прохладном свежем воздухе. — Тогда желаю тебе умереть, — вздыхает парнишка. — Так, как ты хочешь. И когда захочешь. — Лучшее пожелание, — посмеивается Роан. — Спасибо, Каспер. Наручные часы собеседника отсчитывают начало третьего тысячелетия его жизни, и оно, конечно, не станет последним.