Колыбель тишины

Здесь не цветут цветы, якоря не падают, песок прорывая, не плавают рыбы светящиеся, водоросли не стелются. Здесь лишь толщи воды неподъёмные, холод вечного покоя и мрачный, запутанный туман темноты. Здесь нет ничего, здесь нет никого. Здесь есть — Акихито. Это не его имя и не совсем прозвище. Это лишь клеймо, выгравированное на нём всём; цепи, шипастые стебли, опутавшие по рукам и ногам, горло прорывающие при любой попытке вдохнуть по своей воле, а не по чужому приказу. Это его кара, его проклятие, его дар. Акихито оставлен на дне себе на растерзание и не помнит, что такое «солнце». Он здесь ждёт, наверно, вечность целую. Дёргают нитки, манипуляторы «Касты» его силой тащат, оставляя мокрый след ожившего мрака за ногами человека-с-меткой, человека-с-клеймом, человека-без-имени, человека-со-дна. Они тащат его по дну, с которым сами срослись, и для него всё одинаково: одинаковы проклятые чертоги безграничной жертвенности, давящие пласты ледяной черноты, глубины подсознания, где он каждый раз давится собственной беспомощностью, безвольностью, слабостью. Его проклятый дар прорывает материю, прахом рассыпает любую преграду живую. Перед ним слабы люди, звери, растения. Он убивает так, как может, потому что это единственное, что даёт ему увидеть краем глаза лучики света через непроглядную толщу океана, окутывающего сердце всего мрака. Акихито – пылающая печать среди крови. Акихито – живая смерть. На дне ему самое место. Акихито не двигается, глаза закрывает. Всё равно. Он делает то, что прикажут, потому что иной жизни не представляет, не знает, что ещё может делать. Акихито – это он. Акихито – единственное. Что принадлежит ему, пусть и разделяется со всей «Кастой», будь она трижды проклята. Он не верит больше в солнце. Именно тогда, назло злому року, оно прорывается до него через тернии кошмаров. Хватает за руки, вытягивает отчаянно. Их несколько. Он, он, он, она, она. Его тянут наверх, но слишком плотная ночь его опутала, и приходится разбивать материальную черноту силой, отчаянием, криками. Акихито уверяют, что он сможет жить иначе. Акихито говорят, что будут ему помогать. У Акихито оковы разбиваются, а давление дна становится слабее, смиряясь перед ослепительным сиянием поверхности. Акихито вытаскивают наверх, и он заглатывает воздух с ветром, с солнцем, с солью и сладостью. Он безгранично свободен. Он безгранично счастлив. Те, кто выволок его из тени, рядом совсем, помогают ему на плаву держаться, пока дно не становится мелким, пока он не учится свободно ходить, и он – правда, правда, до боли счастливо правда – на самом деле оказывается волен. Он поступает так, как хочет. Его метка – это не его имя, хоть имя – это метка. Акихито – это он. Акихито на поверхности, и на плаву его держат другие, те, кто отринул всё ради попытки его ободрить. Он отвечает тем же неумело, неловко, искренне, и всё становится хорошо. Акихито больше не на дне. И никогда не вернётся.