Колыбель тишины

Румии запрещают странность применять. Не во всём, конечно; сложно втолковать что-то ребёнку, тем более такому непоседливому и шкодливому. Порой никакой воспитатель не успеет моргнуть — а она уже огоньком живым балуется, по пальцам его пускает рыжими искорками, всё не нарадуется на симпатичную свою способность. Генерировать телом пламя — красиво ведь, а? Эпично. Можно многими методами использовать. К тому же, она из тех лиф, которым повезло. Основная тренировка её странности представляла собой помещение малого ребёнка в камеру с низкой температурой, где ресницы тут же покрывались инеем, а волосы белели прядями; она находилась в такой камере до тех пор, пока не начинала поджигать собственную кожу, приспосабливаясь к леденящей стуже вокруг. Её не жгли заживо, не резали до криков и не пичкали наркотиками до потери рассудка. Румия на самом деле счастливица. Её странность почти под полным контролем. Если бы такая девочка-пожар своим огнём не владела, NOTE было бы проще её убить, чем обучать; однако нашли же ей местечко сначала в Приюте, потом под чёрно-вороным крылом Валериана. Её обучили мастерству управления собой достаточно, чтобы она не страшилась что-нибудь или кого-нибудь случайно поджечь. Ну, бывают, конечно, инциденты, но это всё случайности. Так-то Румия собой владеет хорошо. Потому запрет вызывает у неё одно обиженное недоумение. — Я всегда им управляю! — возмущается она, дёргая наставника за рукав. Валериан в последние дни мрачный, сгорбленный. Шелестят бумаги, которыми он легонько стукает воспитанницу по лбу; на белизне чернеют буквы. Румия перехватывает документы и жадно поглощает их глазами, но находит что-то довольно необычное. Это не приказ и не постановление. Она поднимает взгляд. — Это запрет лично от меня, — разгоняет её сомнения Валериан. Он хмурится. — И тебе бы лучше ему последовать. — Это ещё почему? — До конца прочитай. Румия рассматривает бумагу. Здесь много чего не так: кое-где пропущены куски фраз, заменены какими-то нечитабельными символами или помехами, прочерками, расплывчатостью, где-то замазано чернилами так искусно, что слова не прочитать – все эти ошибки в самом документе, их уже напечатали такими. — Расшифровали пока только часть данных. — Валериан непроницаемо глядит на неё. Румия склоняет голову набок. — Здесь написано, что… — Она запинается. Читает абзац ещё раз. Поднимает подрагивающие зрачки на воспитателя. — …Что это значит? Наставник забирает из её ослабевших пальцев документы и прячет в стол. Затем подталкивает к ней стул; Румия неосознанно садится, не прерывая зрительного контакта. — Странности, взращенные искусственно, разрушают не только пространство, — говорит он раздельно. Валериану трудно кого-то беречь, но он изо всех сил старается. Одно это вызывает у Румии укол теплоты, но есть тревожащие вещи, куда более серьёзные, чем попытки наставника её защитить от правды. — Лиф слишком долго держали в повиновении и экспериментах. Организм истощён. — Моя странность… — Румия сглатывает. — Моя способность разрушает меня же изнутри? — Постепенно. Понемногу. — Он опечален и встревожен. Он кладёт свою руку поверх её рук, лежащих на коленях, как у идеальной ученицы. Румия не двигается. — Это не для всех лиф характерно, но мы пока не знаем, кто может избежать участи… — Я умру? — Может быть. — Ещё одна прекрасная черта Валериана: он ей не лжёт. — Неизвестно, кто из лиф уже на грани. Но пока всем советуют беречь себя и часто странности не использовать. Потому ты тоже не должна. Понимаешь? — Да. Да, понимаю. — Румия опускает веки и поднимает. — Значит, я теперь сама себе враг? — Ты сама себя должна сохранить. — Он становится настойчив. — Пойми, Румия, сейчас нельзя сдаваться. — Я не собираюсь сдаваться, — хмыкает сухо она, взор её горит ярче любого пламени, рождённого сверхъестественными силами. Теми, что её медленно и горько убивают прямо сейчас. — Когда это я проигрывала? — В этот раз придётся сражаться против себя. — Я не проиграю. Я не проиграю себе, Валериан. Она говорит это уверено и нагло, если можно вообще так себя вести в нынешнем состоянии. Она ухмыляется, поблёскивая зубками, и расправляет плечи, словно над чем-то незримо ликуя. Однако в глубине души она, возможно… совсем немного… Такого страшного врага у неё никогда ещё не было. Но победить нужно, во что бы то ни стало. В этот раз ставка не в безопасности или умении. В этот раз её ставка — её собственная жизнь.