Колыбель тишины

За каждым что-то стоит. Война с собой или шаткое перемирие, шрамы раскрытые или пластырями залепленные — каждому своё, каждый сам справляется, то опираясь на близких, то их отталкивая, то отрекаясь от связей любых. Сражаются все по-разному, но сражаются все. Человек рождается с боем, отвоевывает место себе под солнцем, даже умирая, он дерется до последнего за право существовать. Разве не занятно? Каспер вот считает, что очень. Войну чужую угадать не просто, это стоит усилий, это стоит стараний и постоянного внимания. Каспер приглядывается к окружающим, решая, что это не плохо; он всего лишь хочет их понять. Может, и не очень честно, но по крайней мере полезно: узнав, за что человек борется, его узнать становится легче легкого. Они воюют против того, что приносит им максимум боли. Того, что спать не даёт спокойно и душу растравляет насмешками ядовитыми. Логично, впрочем, что именно по такой причине они свои сражения скрывают, раны в одиночестве зализывают, не показывают их на свет. Йорек пытается уничтожить себя, притом непрерывно, мучительно, горько. Он прячет руки под рукавами, но делает пирсинг; он ходит плавно и размеренно, но избегает зеркал — Каспер замечает, что своё отражение Йорек крайней степенью не любит. Большей — ненавидит. Йорек борется против себя, не замечая, что делает только хуже. Люси топчет ногами своё одиночество, но тут вина Каспера насквозь пронизывает. Это его упущение, это его промашка: он не должен был от неё отдаляться. Но дело сделано, ставки выросли; сестра выворачивается наизнанку, к людям льнет отчаянно, и в этом ли её стратегия? Каспер не может спросить. Вряд ли теперь у него есть право. Роан сражается... Против чего? Из людей всех нынеживущих он лишь Каспера подпускает к себе на дистанцию короткую, доверительную, лишь его сердцем чувствует. Это прекрасно. Это каждый раз Каспера поражает. И всё же, что за война может длиться столетиями, себя не исчерпав? Или он каждый раз новый повод находит? Другому Роан не ответил бы, но это Каспер, его Каспер, и ему позволяется всё. У Каспера порой ощущение складывается, что он мог бы взять бессмертного в охапку и в море выкинуть, а тот бы ничуть не обиделся. Возможно, всё так и есть. — Что за война у тебя? Пёстрые глаза, проникает через них свет, дробится реальность, грезами не обращаясь. Роан на самом деле ему отвечает — так, как есть, ничего не приукрашивая, ничего не стыдясь. — Сам порой не знаю. Стараюсь избегать этой темы, хм. — Он отводит взгляд немного в сторону. — На борьбу против себя я давно махнул рукой; нельзя же вечно обгрызать себе кости. Наверно, против своей боли. Роан никогда не говорит, что ему плохо. Он держится в тонусе, себя через других подбадривая, и посторонний бы не догадался, что на душе у вечного странника. — Большая боль? — спрашивает Каспер. Роан ласково смотрит на него. — Россыпь. Мелкие шрамы, затершиеся воспоминания, образы из прошлого. Обычно я контролирую своё состояние, вот никто и не знает. — Теперь знаю я. Я могу помочь? — Ты существуешь, — бессмертный протягивает руку и касается его плеча. — Этого достаточно. Все ведут свои войны. Каспер тоже. Вот только назвать её никак не может; самопознание — шаг страшный и рисковый. Но, во всяком случае, любое его сражение с самого начала меньше россыпи боли Роана. Это не успокаивает, а ранит. Каспер тянется к бессмертному и гладит его по щеке. — Тогда будем сражаться с твоей болью... вместе.