Колыбель тишины

— 2016 год, ноябрь

Мефодий молчит. Сириус на него не смотрит. Он смотрит на бумаги на столе — свет ложится косо, лампа тут единственное солнце, снаружи темно и бушует незримая буря, растекаясь остаточным ощущением угрозы, всех затрагивая, кто способен её осознать. Он смотрит на сам стол — тёмный, поцарапанный с края, с обгрызенной ножкой ещё с тех пор, как его коснулась Сашкина мышь. Он смотрит на всё, кроме Мефа. Говорить им есть о чём, но они оба не могут найти на разговор сил, желания и возможности. Они оба устали. Они оба не могут друг друга видеть, а в кабинете остаются из той же необходимости. Поглощающая бездна тишины глушит даже доносящиеся снаружи голоса. Голоса встревоженные. Горестные. Тина всё-таки была им знакомой, хоть до конца и не срослась с отделением. Сириус вот сросся. Сам не заметил, когда, не заметил, почему и зачем, не заметил даже момент, в который вдруг понял, что без них уже не будут иметь смысл те машинальные действия, что он постоянно совершает. Разобрать бумаги. Присмотреть за младшими. Помочь тренировать странность. Что угодно. Сириус раньше думал, что всё это — часть его ответственности. Сириус сейчас думает, что всё это — причина, которая позволяет ему оставаться рядом с ними. Тина растворяется с последним закатным лучом. Мефодий руки ещё не помыл. Они чёрные. В саже. В прахе. Меф не смотрит на Сириуса, как и Сириус не смотрит на него. Рушится облицовка дома, плющ, обнимающий крышу, разжимает свои зелёные цепи, опадает чёрными угольками, поджигая землю под собой. Этот дом не должен был пострадать. Этот дом Сириус желал беречь. Этот дом и сейчас стоит, потому что в нём не колонны друг друга держат, а люди — те люди, что его создали и помогли ему превратиться из старой обсерватории в уютную обитель. Место, в котором захочется остаться. Если бы Сириус действительно пытался, он бы не дал Тине уйти. Его грех — отныне, навеки, до смерти, до последнего вздоха. Он уже не знает, что правильно сейчас. Он всегда так рьяно следовал намеченной траектории, что потерялся, сбившись с неё, и сейчас ощущает только пустую, глубокую растерянность, разбившуюся в черепки уверенность в собственных поступках. Он ошибся. Вина — на нём. Они все будут переживать, но вина останется на нём. Тину убил не Сириус, но он мог этого не допустить. Нужно что-то сказать, но в голове только звенящая боль, тисками сжимающая. Мефодий не смотрит на него, он смотрит в пол. Он смуглый, но сейчас кажется бледным. У него безумные запавшие глаза, и он молчит. Они оба молчат. Они не могут ни о чём поговорить. В бумагах Тина ещё указана сотрудницей. Её никто не успел вычеркнуть. Боль становится невыносимой. Мелькает отдалённая мысль, что нужно попросить у Арины таблетки для головы. Сириус касается кончиками пальцев обложки записной книжки. Он забыл надеть перчатки. Сириус смотрит в окно. Мефодий всё ещё здесь, но они оба предпочитают этого не замечать. Сириус закрывает глаза. Так ничего не нужно видеть. А слепому не о чем разговаривать с глухим. Мефодий молчит. Между ними стоит в ожидании призрак Тины, которая больше никогда не засмеётся.