Колыбель тишины

Волчий холод сковывает землю, пробирая до глубин мертвой бурой почвы, порождающей красивые, но проклятые травы. Эти травы еще не выросли, семена, заранее заложенные, опасаются показываться: мороз стоит сильный, сухой и трескучий, инеем поигрывает на тонких голых ветвях, впивающихся в белесое небо силуэтами грозных штыков. Грязно и зябко, и твари уличные ежатся, кутаются в свои накидки-куртки-плащи (что получается урвать из магазинов). Мир застывает в ожидании весны. Но весна не торопится. Можно сжечь Масленицу или какого-нибудь очередного отщепенца — все равно не поторопится, проигнорирует мольбы, махнет серебряным подолом, осыпая город новыми пригоршнями снега. Весна жестока. К ее началу треть уличных валится с простудой, вторая треть — с воспалением легких, а оставшиеся обходят заразных за два квартала. Имир давится сиплым кашлем, шебуршит упаковкой. Щелкает пластинки, выдавливает таблетку и сует в намалеванный ротик. Косо поглядывает на гостя — гостя, не клиента, даже странно как-то — и ловит ответное внимание. Ладонью отбрасывает с лицо волосы. Волосы у Имир красивые. Густые, каштановые, но выкрашенные в темно-красный, как гранаты или кровь, и волнами спадают на лицо и худые плечи. Это особая гордость Имир, она даже запрещает клиентам на них кончать — на что угодно, но не на волосы. И расчесывается часто. Нужно следить за своей внешностью, она ведь даже среди других бабочек выделяется. — Пасиб, — кашляет благодарность Имир. Вообще-то она лишний раз этим словом не пользуется, но пацан, по крайней мере, реально помог. Сгонял в аптеку, достал таблетки. Странность не позволяет Имир воровать, а если сказать Шеолин, что Имир заболела — ад начнется. — Не подавись, — отзывается гость. — И че, я теперь в долгу? — Имир крашеными ноготочками кокетливо касается своих губ, тоже алых. — Переспать с тобой, что ли? — Обойдусь без этой радости, — так и передергивается пацан. Имир решает сделать вид, что обиделась. Ее душит кашель. Если подохнет от болезни — это скучно, а Имир весело живет. Она предпочитает по крайней мере существовать. Дышать, танцевать и трахаться. Маленькие радости уличной среды. — Привередливый сученыш. Йорек усмехается краем рта, и в его серых кошачьих глазах стоит едкий яд. Имир он не трогает, потому что с Имир отношения не дружеские — какие тут друзья-то, пф! — но не такие плохие. Йореку не нужна красноволосая танцовщица в кружевных платьях, продающая тело по приказу своей долбанутой хозяйки. Имир не нужен драный кошак, одну половину времени шатающийся в компании наставника-уебка, а другую — влипающий в собственные неприятности. Наверно, потому они и поладили. Вкрадчивый голосок, которым Имир так гордится, тоже не сделать сейчас елейным, кашель слишком силен, но она все равно прикидывается оскорбленной и, продолжая игру, обиженно добавляет: — Я же и снизу могу быть. Обычно только так и берут! — А кому-то нравится, что его имеет девчонка? — Если у этой девчонки настоящий член — да. Извращенствами сложно такое назвать. Не самое экзотическое, что можно найти, да и Имир все равно, кто ей пользуется, лишь бы с пылом и захватывающе. Она раскусывает таблетку, и рот наполняется горечью. Передергивает от такого сильного вкуса. Йорек неотрывно смотрит, но его ресницы чуть опущены — не боится, что Имир нападет. Чудной пацан. Лучше б поостерегся, у Имир крыша ничуть не крепче остальных, в любой момент может снести. — Вот нахера ты меня тут выручаешь? — бурчит она, скоадывая руки на плоской груди. Лиф платья черты не прячет. Йорек склоняет голову набок, короткие темные волосы придают его лицу особую бледность. А ему ведь тоже несладко. Подросток еще. Зимы нынче жестокие. Имир вздыхает: — Даже клиенты не раскошеливаются на лекарства. — Не хочу, чтобы ты умерла. От простой откровенности его слов становится тошно. Паучьи пальцы вцепляются в подол, глаза наливаются кровью. Не потому что Имир зла, а потому что просто не понимает. — Ты не подходишь улицам. Йорек признает, что это так. Он и сам знает, что эти повороты, тупики и грязь ему совсем не идут; со своим идиотским нежеланием давать другим подыхать он здесь лишний. Неправильный. Улицы таких всегда убивают, с этим-то пацаном что не так? — Поправляйся, — говорит Йорек, поднимаясь с ящика. Если опоздает, Чешир вытрясет из него душу заодно с кишками. Имир супится. — Не подохну, — откликается она. Йорек чуть улыбается и покидает двор. Он замотан в темный короткий плащ, заляпанный кровью на рукавах, и кажется непривлекательным на фоне уличной мерзлости. Никто не знает, на что способен этот парнишка. Самый удивительный человек на улицах. Имир давится кашлем. Весна все никак не желает наступать.