Приговорённый

      С недавних пор мой лучший друг — ты, мой дневник. Столько всего изменилось… подумать страшно. Я никогда не видел одержимых людей. А теперь я живу с одним из них. Пётр… я никогда не видел таких. Он всегда имеет повод перевести тему к своему любимчику Фридриху; когда мы обсуждаем армию, он начинает маршировать, как немецкие войска, упоминаю о развлечениях — всё сразу переводится на Фридриха. Фридрих то, сё, я буду поступать как Фридрих… Иногда кажется, он меня ненавидит, издевается надо мной. Он хочет новую Россию. На прусский лад, надеюсь, что…

_______

      «Страшно… не спится. Я не знаю больше молитв, чтобы читать… Император обезумел, сумасшедший! Наши люди, павшие на войне, — их боле никто не вспомнит. Мы почти разгромили Пруссию, остался только последний удар и мы задавим её, задушим в тисках, капитуляция близка — но этот Пётр просто невозможен. Как он мог?.. Он болен, серьёзно болен. Он просто помешан на Пруссии. Помешанный… всё ему простил. Он заставляет меня одеваться согласно их моде, сам ходит в костюме, что сшит по подобию костюма Фридриха. Если говорю по-русски… Начинается истерика. Он заставляет меня считать их веру своей, хочет отменить православие… Это только малая часть всего, что он мне наплёл… Я хочу выйти отсюда, мне душно в этой комнате, где везде висят портреты немцев; особенно меня раздражает портрет Фридриха и… Гилберта Байльшмидта. Этот проклятый альбинос преследует меня по пятам. Этот портрет я испортил ножом, разорвал его в клочья (стоит ли говорить, в каком бешенстве был Пётр). А сейчас „Император“ общается с послом Пруссии. Меня не пустили. Меня он вообще не допускает к делам. Иногда хочется его удавить (он просто сумасшедший… Мой народ его ненавидит), когда он в очередной раз играет в своих солдатиков, — все они сделаны по подобию прусской армии, камзолы, треуголки, он даже знает каждого по имени, званию, — именно тогда я понимаю, как в нём разочарован. Пушечки, башенки заменили ему собственного сына Павла, — он боится его, яро боится, что тот сможет свергнуть. Ходят слухи о перевороте… Что ж, буду ждать. Я же не трону своего Императора, каким бы он ни был…»

_______

      «Это безумие! Этого не может быть! Этот „Император“ хочет заключить с Пруссией Мир! Мало того, он отдаёт завоёванные русскими земли — даже без возмещения ущерба! Армия восприняла это, как предательство. Многие уже подумывают о свержении… Наступили страшные времена. Шаги, кто-то идёт, Госпаде Иисусе, да хранится имя твоё… не погуби. Наступили страшные времена для Российской Империи. ----------- Меня вызывает Пётр Фёдорович. Что ж, это будет интересно. Увы, напишу позже…» Сидящий за бюро высокий молодой человек наконец-то убрал маленькую книжку — подарок Елизаветы Петровны — в шкафчик, и запер на ключ. Если бы Пётр не отменил Тайную Канцелярию, то Ивана (именно так звали юношу) сразу бы закрыли на сто замков за такие секреты. Ему было безумно страшно. За эти дни переполоха он стал сущим параноиком, всё время оглядывался, избегал встреч — плюс ко всему этому, Ивана заперли во Дворце. Ему нельзя никуда уходить, нельзя долго быть на улице (и то с охраной), запрещено с кем-либо общаться кроме Императора. Но это сейчас не было важно для него. Встав со стула и всё хорошенько припрятав, юноша подошёл к зеркалу (вид его далеко не устраивал), чтобы хоть немного привести себя в порядок. Он немного был рад, что Император всё же оставил у него русскую одежду, а не эти немецкие тряпки, в которых ходит весь двор. Он поправил аккуратный ворот и, немного прибрав сбившиеся длинноватые волосы в маленький хвостик, наконец-то вышел из своей комнаты, которая так наскучила ему. Заперев её на ключ, что после отправился во внутренний карман, Иван пошёл прямо по коридору. В замке стояла гробовая тишина.

***

Мрак царил в комнате такой, что канделябры с зажжёнными свечками казались столь ненужными, лишь навевали скуку и тоску. Здесь же расположился Пётр Фёдорович, что, несомненно, рад новому званию Императора, а значит, нужно навести новые порядки, поставить себя для Ивана как можно выше, — вообще, он считал это происшествие своим спасением и средством для уничтожения врагов. А чьих — России или своих, он не говорит. Мужчина сидел за столом и перебирал бумаги. После того как вошёл Иван, слуги поспешили удалиться — хлопнула дверь, послышались спешные, с каждым мгновением угосающие шаги. И вот они остались одни. А Император говорил, впрочем, как всегда, на немецком… Какая мука. — Входите, Российская Империя, можете присаживаться, — Пётр сосредоточенно кивнул и обратил свой взор на Ивана. Его поражал сам факт того, что всё могущество и сила огромного государства сосредоточились вот в этом мальчишке, коему на вид не было и двадцати двух, а если бы не телосложение, сбивающее с толку, его лицо можно было бы смело назвать детским. Глаза его наводили смешанные чувства — чаще всего они аметистовые, пустые, ледяные, а в порыве гнева закрывались чёрной ужасной плёнкой; зато, когда Иван был счастлив (счастье он заключал в мелких моментах, даже ребяческих) — они становились нежного цвета фиалок, будто Ваня смотрел на подсвечник — его очи так светились. Но этого состояния не наблюдалось уж давно. Честно, Пётр тайно ненавидел его за его внешность и силу. Из-за чёрной оспы его лицо осквернили нарывы, он смог выжить, но он стал считать себя большим «несчастным смертным» нежели ранее. Иван без приглашения прошёл и сел за стол напротив своего Императора. Видно, это задело Царя самолюбие, но тот был слишком чем-то озабочен и сконфужен. Очень сильно. — Ты, верно, слышал… — он обращается на «ты» в первый раз, что не мог не заметить Иван, — что я намерен делать. Союз с Пруссией необходим, Фридрих будет доволен… (на это Иван лишь глубоко вздохнул и, не выдержав, буквально выплюнул:) — Да какая мне разница, что какой-то там Фридрих будет не доволен? Я не собираюсь, Ваше Благородие, это терпеть! Скажите же мне ещё ему сапоги вылизывать вместе с вами. Петра затрясло. Иван и раньше замечал по нём странности (не даром его называли невменяемым). Зачастую Пётр, сидя на троне, мог играть в солдатиков, будучи в возрасте двадцати пяти, а то больше, а сейчас, казалось, он просто взорвётся. — Обращайтесь ко мне, Ваше Императорское Величество! — это приказ!— его трясёт от злости…— Ты не дал Мне высказаться!.. Итак, начнём с самого начала. Уже заключён «Вечный Союз с Пруссией», но это только полдела. Мне необходимо, чтоб взаимоотношения между нашими странами,— он резко взглянул на собеседника странным взором, — должны быть более чем близкими. Мы уже пошли против наших бывших союзников, они теперь наши враги. Забудь Францию и Австрию, теперь твоя задача — Пруссия… — Ваше Императорское Величество, — прервал его юноша, — я не собираюсь… — Ты — империя. Я — Император. Кто кому должен подчиняться?— так когда-то говорила Елизавета…— Мм? Скажи мне. — Я должен подчиняться вам, Ваше Императорское Величество. Но дозвольте договорить, — Ивана тоже трясло от безысходности.— Я не хочу идти против вас, но я лишь — мой народ, я не могу принять Пруссию, он мне никто. Он молчал. Не знал, как ответить? Смешно. Подражатель Фридриха ничего не скажет? Даже гончих рядом с ним нет, что уже удивительно. Ладно, от крыс избавились… Однако Пётр продолжал, внезапно проигнорировав вопрос. — Итак, вот в чём заключается наша тактика: я устраиваю скоро бал в честь прибытия посла из Пруссии. Но главное, что с ним приедет Великая Пруссия… — Я не буду ни в чём участвовать, — наотрез сказал Иван. — Будешь, — он продолжил, — я обещал Его Великолепию Гилберту Байльшмидту маленький, — он многозначительно взглянул на Ивана, — сюрприз. — И что это за сюрприз, Ваше Императорское Величество?.. — с долей страха вымолвили в ответ. Но Император вскочил со стула, будто его только что назвали ослом. — Ничего не понимаешь!— Пётр топнул ногой, — глупый мальчишка, я пообещал тебя, глупец. Со всеми почестями после общего бала вы пойдёте в приготовленную комнату. Вы должны смириться с тем, что теперь вы собственность Пруссии! (С чего это?!) Вы должны подчиняться мне, вы должны вести себя с ним как подобает подчинённому! Не смей бежать, тебя всё равно схватят. Тебе приготовили одежду. Бал будет послезавтра. Будь готов, русс Ваня. После этого Пётр выбежал из комнаты, крикнув только напоследок: «Ты моя Империя!», и сгинул. Иван сидел за столом, не веря собственным ушам. Союз. Он не хотел выходить замуж не по собственной воле. Да и с чего это он должен подчиняться Пруссии?

***

      «Я не могу в это поверить, как он мог… я не могу… этот „Император“ обезумел! Он ходит, воображая себя Фридрихом, обращается ко мне на немецком, а я, отвечая на русском, должен краснеть, когда тот делает вид, что не понимает. Он приказал принести ко мне в комнату новый портрет. И ни кого-нибудь, а этого Гилберта Байльшмидта — его повесили прямо над моей кроватью; на меня же нацепили немецкие тряпки, напудрили, как девицу, какую-то кутерьму строили на моей голове. Это позор! Я не проиграл в войне, а все ведут себя так, будто я, только я раб этого пруссака.

_______

      Это невозможно! Они сговорились… Они все говорят со мной на немецком, поют, играют со мной, как кошка с мышью; православные иконы из моей комнаты вышвырнули неизвестно куда, теперь там стоит вешалка с немецким костюмом на чёртов бал. Они издеваются надо мной, травят меня какими-то странными духами, заставляют пить что-то для здоровья… Это невыносимо… я, наверное, умру, пока дождусь этот треклятый бал и покончу с этим пруссаком…»

***

В очередной раз Иван вышел из комнаты. Честно, ему уже осточертел этот цирк. Его вновь вызвал Пётр Фёдорович, а Ваня замешкался, надевая эту чёртову новую военную форму («Ты должен привыкнуть к новой одежде, Российская Империя, теперь — это твоя родная форма…»), а только потом, да и то нехотя, он поплёлся к своему Императору. Будь его воля, Ваня бы лежал в своей комнате днями, лишь бы не видеть никого вокруг (авось само рассосётся). Впрочем, сейчас Ивану вообще наплевать. За весь вчерашний день он натерпелся сполна, и эта «немецкая кутерьма» буквально засела у него в голове: ему буквально внушали Пруссию, говорили только о нём, о его славе и прекрасном чувстве юмора, умении играть на флейте и прочее. Вернуть бы то время, когда Ивану разрешали всё. Он даже ненароком сегодня утром вспомнил Пруссию, но не настоящего, а прошлого — давние встречи. Иван начал анализировать своё отношение к нему, иногда вспоминая то, что вообще, казалось, он позабыл несколько веков назад. Но боле всего деталей он помнил на Чудском озере, где удалось поговорить с Гилбертом подольше, чем обычно. Они даже встречались после этого сражения и… Впрочем, сейчас это неважно — это было несколько веков назад. Наконец показалась знакомая дверь. Отворив её, Иван зашёл в личный театр Петра. На сцене играли какие-то люди на скрипках, Пётр Романов иногда что-то кричал им на немецком (Иван явно не слушал), а сам в тот же момент возвращался к своему первичному занятию — игре в солдатиков. — Здравствуйте, Ваше Императорское Величество, — на выдохе сказал Иван. Пройдя поближе к своему Императору, парень сел на стул, не собираясь спрашивать на то разрешения. — Здравствуй, Иван,— отвечал на немецком Пётр, даже не отрываясь от своего занятия. — Вас интересует, что Вас ждёт на балу? Ах да, я вас сам вызвал. Что ж, будем говорить. С явной неохотой, он отложил своего солдатика в сторону и встал рядом с Иваном. Секунду помолчав, наверное, вспоминая свою приготовленную речь, Пётр начал говорить на немецком: — Итак, Иван, ты обязан произвести на Гилберта Байльшмидта глубокое и хорошее впечатление. Это дело политической важности, я хочу, чтобы наши государства сблизились настолько, чтобы разорвать их было впредь невозможно. Ясно? — Да, — отвечал Иван, на периферии наслаждаясь тем, что нарушил запрет на русский язык. Пётр терпит и продолжает: — Ты должен лишь следовать моим приказам. Ты же понимаешь, что там, в комнате, вы не будете в шахматы играть… — Почему же не в оловянных солдатиков? — насмешливо полюбопытствовал Ваня. Принесли чай, и Иван почти остервенело принялся его пить, чтобы скрыть свои смешанные чувства. — Прошу, не перебивай, — вымученно проговорил Пётр. — Ты всё равно понял мой намёк. Ты должен очаровать его, Империя. Гилберт, когда я предложил ему «это», был несказанно рад и сразу же согласился. Он говорил, что вы встречались, верно? — Да… мельком лишь… — конечно, Иван врал, но очень хорошо. Это просто искусство. — А так практически не общались. — Тогда ты и сам знаешь, насколько он хорош, а как наш Союз выгоден. Ваша свадьба не будет такая уж и громоздкая, но будет, забыл сказать, завтра. Вдруг фиалковые очи округлились, а Россия, совершенно не ожидавши, выронил чашку, что упала прямо на пол и вдребезги разбилась. Что сейчас сказал его Господин?.. — Что вы сейчас сказали, Император?.. Вы про союз?.. Я, кажется, вовсе не расслышал… — Слушайте, Иван, я уже обо всём договорился, завтра вы будете в том прекрасном немецком костюме. Перед балом я вас осмотрю. Я уж приказал приготовить комнату — там вы останетесь одни — думаю, не нужно объяснять, что вы там будете делать?.. — Хм, сомневаюсь, что Ваше Императорское Высочество вообще знает, что это; я тут вспомнил, что ваша жена несколько лет была девственницей, будучи замужем за нынешним Императором… — М-молчи!— Петра снова затрясло, как в припадке; он гневался на эту отместку, хотя он понимал, что не мог никак заткнуть Ивану рот, если только не… — Не смей говорить о ней в моём присутствии! Если ты откажешься, Иван, я прикажу вас прямо приковать к кровати, чтобы его Великолепие делал с тобой всё, что захочет! И вы не увидите своих сестёр — я прикажу их запереть… Он не знал, что ещё сказать, но Российскую Империю более напугал второй пункт плана, нежели первый. — Вы же не хотите, чтобы ваши сестрёнки пострадали?.. Я бы мог это исправить, да только его Великолепие Гилберт желал бы видеть завтра вас, а не ваших милых сестрёнок… По-другому вы не понимаете… Иван молча прожигал своего Императора взглядом. Чай ему вторично принесли, да и тот покоился у него в руках, медленно остывая — его пар клубился над белой чашечкой, обжигая губы России. Романов всё так и смотрел на свою Империю, не смея отвести и взгляда. — Я могу идти? — всё так же на русском спросил Иван. — Надеюсь, я сегодня вам больше не понадоблюсь… — Иди, — Пётр Фёдорович отвернулся от него, возвращаясь к своим солдатам, которые уж приготовились к осаде маленькой крепости. — До завтрашнего бала, Иван, вы встретитесь с его Великолепием именно там. Иван оставил чашку на подносе, который тут же унесли слуги, и ушёл, даже не хлопнув дверью, хоть и хотелось.