Приговорённый

Иван лежал на своей постели во мраке вечера. Шторы скрывали закат, не давая даже полюбоваться чудом природы; за окном уж давно не поют птицы, не шуршат и не шепчутся деревья, ветер не шумит. Всё будто замерло в ожидании нечто, чего-то невообразимого. Или кого-то?.. Сейчас Ваню ничего не могло отвлечь от мыслей об альбиносе. Он так прочно засел в его голове, что поневоле русскому стало страшно. Он думал о их встречах, битвах, но никак не мог вспомнить другие их встречи, разве что один случай, кой Ваня предпочёл бы забыть, закопать его глубоко под землю, не вспоминать. Но мысли не желали просто так отступать, сдаваться — каждая попытка «ускользнуть», не увенчалась успехом, из-за чего становилось немного тошно. Переведя усталый взгляд на потолок, Ваня лёг на спину, напрочь разрушая все старания служанки, которая та потратила на уборку кровати. Одеяла все сбились, подушки тоже прогибались под весом тяжёлой от размышлений головы. Ваня не хотел открывать глаз, ведь он знал, что его ждёт, если он… А впрочем, неважно. Приоткрыв свои веки, он встретился с цепляющим алым взглядом немца. Картина была прекрасной, каждый мазок глубок и точен, будто скульптор высекал высокую и статную фигуру из родного камня. Гилберт стоял на какой-то чёрной площадке; позади, где-то в левом краю композиции, виднелись черты гордого готического замка. В высокомерной фигуре пруссака читались уверенность, решительность и явное самолюбие (как же это похоже на него…). Байльшмидта окутывало одеяние: тёмно-синий мундир, там, где обычно пуговицы, расположилась «резная» ткань, что струилась разными золотыми сложными узорами; рукава же бело-красные, с блестящей золотой запонкой. После мундир «расходился» на две половины, давая увидеть ослепительно-белую плотную ткань рубашки: на талии она связывалась ажурной тканью, чем-то напоминая пояс. После шли белые кальсоны, что после уходили глубоко в чёрные военные сапоги. Но взгляд снова переводился на бледное лицо, на котором изображалась вечная усмешка. Разглядывание альбиноса прервала служанка Ивана, Матрёна. Она дрожащей походкой прошла в комнату, принеся с собой поднос с чаем, что попросил Ваня. Девушка, наверное, лет шестнадцати, русоволосая, простая и наивная. В её наряде нет шика, хотя его нельзя назвать бедным. Она быстро прошла к кровати, поставила поднос на специальный столик, начав раскладываться на нём. — Вот ваш чай, Ваше… — Нет, не стоит, — русский присел на кровати, тепло улыбаясь Матрёне, — вы можете обращаться ко мне на равных; не надо почестей, я этого не люблю…- парень подсел ближе к своему ароматному «спасению» от скуки и принялся распивать чай. Девушка, минуту колебавши, всё-таки сказала: — Вам принесли подарок, я могу принести… Можно? — Почему бы и нет, — просто ответил Иван. — От кого?.. Он не успел спросить, ведь девушка сразу, сделав наспех реверанс, выбежала из комнаты. Несколько минут тишина не отпускала комнату, в коей Ваня задумчево пил чай; но тишь нарушила всё та же Матрёна, забежавшая в комнату. — Вот, это вам, — она протянула молодому человеку цветы (очень красивые и ароматные, надо заметить) — большие ромашки, что так любил Ваня, разных цветов, но больше — белых; в серединке букета покоилась голова подсолнечника, который почти радостно смотрел на своего нового хозяина. В лепестак же затерялся красный конвертик со знакомой печатью. — Я пойду. — Матрёна сразу выбежала из комнаты, оставив удивлённого Ивана наедине с собою. Он сразу взял конверт, пока служанка принесла вазу с водой, водружая красивый букет на стол рядом, и опять покинула юношу. Несколько минут Империя глядел на нераспечатанный конверт, пытался предугадать, что его ждёт. Взгляд его вдруг поднялся, встречаясь с взором альбиноса. После он снова осмотрел свою находку. И распечатал. Там содержалось следующее на немецком:

Надеюсь (не спрашивайте, зачем я пишу это), Вам понравился букет. Помню я до сих пор, что Вы любите не пышные розы, а простые ромашки — они мне напоминают Ваш народ; Подсолнух же явно выделяется на их фоне — это Вы, как символ отзывчивости и индивидуальности, он мне напоминал всегда Вас, когда мы были в поле… Помните ли Вы наши встречи? Вы тогда любили ромашки, я помню, как один цветок Вы подарили мне, я же Вам отдал василёк… Но я, кажется, придался воспоминаниям и стал немного сентиментален… Многое уж не вернуть, Российская Империя (хотя вы остались для меня Русью…). Искренне надеюсь, что общение с Вами я вернуть смогу; Ваш Император весьма любезен со мною, пригласив меня в Вашу страну. Я принял приглашение, и по этикету надо бы мне Вас пригласить? Что ж, ксе, я напишу более официально: — Российская Империя, не хотели бы Вы принять моё приглашение на Ваш Бал?.. — Согласитесь, получается явная кутерьма. Но моё предложение всё же остаётся в силе. Моё письмо прибудет быстрее к Вам, нежели я. Буду ждать нашей встречи, надеюсь, вы не так сильно изменились, Иван, моя Русь…

Многие бы назвали это письмо сущей глупостью или наивной помаркой, плохой повестью, ужасным сочинением, жалкой попыткой… но на Ивана это произвело несказанное впечатление. За долгие годы к нему вновь пришло письмо от него. Русский явно не нашёл бы слов, будь здесь и сейчас пруссак, что ожидал ответа. Он даже немного обрадовался, что он сидит в полном одиночестве.

***

      «<…> Я решил не писать ему (нет смысла, мы завтра встретимся), дневник. Наверное, правильно говорят, что всему своё время. Надеюсь, завтра пройдёт быстро; я не стерплю ещё таких дней. Каких? Позволь объясню: дней, когда говорят только его имя. Часы, когда шепчутся только о нём. Минуты, когда боишься потерять свой начальный пыл. Несомненно, было бы глупо отпираться, что на меня его письмо не произвело никакого впечатления. Нет, на самом деле произвело. Я уж забыл, в каком веке мы точно перестали переписываться; воспоминания о тех днях навивают мне скуку. Я не помню причины, почему переписка прервалась, но сейчас, сидя здесь, за бюро, моя рука так и тянется к чернилам и к цветной аккуратной бумаге. Хочется написать ответ… Почему же я всё терплю?.. Сам не в силах сказать. Просто, я так яро все эти месяцы наотрез говорил „нет“, что мне попросту стыдно сейчас говорить „да“. Наверное я пьян… Желание, чтобы я наконец покончил со всей этой чепухой… оно угасает. Эта игра начала мне нравиться, а душа, что в последние месяцы испытывала лишь тоску, невольно начала сильно отзываться на малейшие „приключения“. В таком состоянии (не люблю такие состояния… каламбур), я могу отозваться на простой реверанс или прикосновение улыбкой, румянцем (что не всегда кстати) или даже шуточкой, о коей после я буду жалеть, как кошка о пролитом молоке…»

***

Утро встречало Ивана. Он так и не решился сжечь письмо и цветы. Не смог. Он слишком романтичен в такие моменты, ему, правда, стыдно за это, но что поделать?.. Ни свет ни заря, а Ваня лёгок на помине — его сразу отправили купаться, натирали его разнообразными маслами, словно ювелирное изделие. От него веяло приятным ароматом духов, свежестью, всю сонность как рукой сняло. Его причёсывали, вытирали, одевали, после переодевали из-за несовершенства (в музей будто отдают). Где-то к вечеру Ивана привели к Петру, чтобы тот оценил работу служанок, которые сил не жалели, как они старались! Романов был просто в восторге. Наверное, он давно не испытывал такого ошеломительного восторгания, как сейчас. Его Империя выглядела просто великолепно, как цветущий цветок лилии среди сорняков! Причёсанные волосы, прибранные в аккуратный хвостик, немецкий костюм с лёгким воротником «салфеткой», золотые пуговицы, накинутый голубой мундир, где на третей пуговичке висела золотая цепочка, тянувшаяся к белому карманчику. Изящные нижние карманы, обшитые белесою тканью с вышивкой. Обтягивающие кальсоны поддерживали сносную фигуру русского, что часто скрывалась под одеждой; чёрные сапоги с золотыми застёжками, невысокими каблуками… В общем, выглядел Иван прекрасно. Пётр просто молча аплодировал. На его лице выразилось глубочайшее восхищение этой работой. — Мне бы такого солдатика!— только и сказал он. Ваня лишь стыдливо улыбнулся, когда Император заговорил на ломаном русском: — Ты идти немецкий одежда; настоящий немец! Иван не нашёлся, что ответить.

***

Иван не помнит, чтобы когда-либо так сильно волновался. Он забыл это щекотавшее чувство в сердце. Ему хотелось то ли сбежать, то ли выйти в зал. Он смотрел с балкончика вниз, скользя внимательным взглядом по гостям. Он всё время поправлял свои волосы, рукава, дабы убить волнение внутри, что скоро, верно, сведёт его с ума. Он смотрел на двери, но никто не удовлетворял его любопытство, он выжидал лишь одного гостя. Зачем? Он мало понимал. Наверное, чтобы побыстрее покончить с этой волнующей воображение историей, что развлекла его скучающую душу; может, просто ему любопытно, что будет, когда они вновь встретятся, или вдруг… он просто хочет видеть Его, но не как врага, а как… друга? Нет, неподходящее слово. Он не хотел подбирать другое, но чувствовал, что оное не подходит (странное ощущение незавершённости раздражало его). Его плеча коснулась чья-то рука (он было подумал, что проглядел), обернувшись, выдохнул — это Император, что тоже был в красивом костюме, напоминающий тот самый образ, что висит в комнате у Ивана, где изображён прусский король. — Ждёшь Его? И хорошо, что ты смирился, — он попытался улыбнуться, если бы, конечно, не был столь обеспокоен — он волновался, ведь всё должно пройти наилучшим образом, чтобы ни единой помарки. — Я не смирился, — чуть раздражённо ответил Иван, — просто я хочу покончить с этим. — О! Вот и они! Пошли, быстрее, — Ваня не сразу понял, о ком речь — его потащили вниз, он даже не успел (когда догадался про кого говорит Пётр) посмотреть на гостей, подготовиться. Они спускались с лестницы, а Пётр Фёдорович не мог умолкнуть: — Веди себя хорошо, Иван, не смей перебивать их, не говори лишнего, не нужно шутить в твоей обычной манере (они серьёзные немцы — не поймут твоих тонких шуток), будь сдержан, попытайся очаровать Гилберта — это твоя важнейшая задача… Дальше Иван не слушал; они спустились. И вот тут-то Иван наконец увидел его. Он не успел вдоволь упокоить своё любопытство, осмотреть важных немцев издалека, как каким-то волшебным образом появился перед ними. На немецкого посла, честно, ему было плевать с высокого Успенского собора; он тут же перевёл взгляд на него, даже не замечая, что ему ответили таким же удивлённым и изучающим взглядом. Да, они иногда встречались, но мельком; многое уж изменилось, много черт поменялось… Пруссия сейчас был таким непривычно… высоким — одним ростом с Иваном, таким взрослым, Ваня даже усомнился, тот ли это мальчишка, которого он спас от гибели в озере… Его волосы стали ещё белее, они мягко опускались на бледный лоб, иногда непослушная прядь прикрывала белесые ресницы и дурманящие алые, словно человечья кровь, глаза, что всегда глядели с усмешкой. Лицо немца уже не напоминало Ивану детское, оно стало грубоватым, но не настолько, чтобы отпугивать взгляд — это даже было на руку. Извечная ухмылка на лице… только она заставляла вспомнить того самого альбиноса, что когда-то покорил самого Ваню (Да, он признаётся, что был дурачком, что повёлся, да-да, и прочее). Этот глубоко-синий камзол идеально сидел на альбиносе, официально застёгнутые пуговицы на ткани, где оттенок напоминал дно океана, на конце начиналась багровая полоса, вычищенная рубашка до идеального белоснежного тона с теми же червонными нашивками. На талии покоился чёрный пояс с золотой бляшкой в форме Орла в короне. Стягивающие, только подчёркивающие стройность тела стеариновые штаны, на вид бархатные, «стекали» прямиком в солдатские чёрные, как мгла, сапоги. Взгляд метнулся обратно к знакомому лицу, живому, новому, что не передаст художник, — через мгновение, алые глаза тоже поднялись, смотря в фиалковые очи. Честно, Байльшмидт тоже был сражён видом Ивана, который лишь отдалённо напоминал ему Русь, который кричал «остановись!»… — Иван?..— кажется, его звали несколько раз, так как Пётр нетерпеливо ткнул его в бок — пруссак тихо усмехнулся, в своей обычной манере. Проклятье вновь поджидало Ваню — все они говорили на немецком. — Познакомься с нашими гостями… Посол протянул руку Ване: он почти потерянно пожал в ответ, лишь на мгновение почувствовав холодную перчатку посла — та сразу поспешала отпрянуть от будто нежеланного прикосновения. Казалось, что время замедлило свой ход, продолжать не давало смущение… Гилберт сам нашёл его руку и крепко пожал её, серьёзно глядя прямо в глаза Вани. — Приветствую Вас, Российская Империя, — казалось, что в этом взгляде Гилберт хотел что-то сказать Ване, будто послав ему тайное послание. Кварная улыбка выразилась у него на лице. Он даже соизволил заговорить на русском (чистом, надо заметить): — Рад нашей встрече, Вы сегодня прекрасно выглядите. — Здравствуйте, Королевство Пруссия, я тоже несказанно рад нашей встрече… — Иван улыбнулся слишком уж приветливо, краем глаза заметив, что Пётр прибывает в глубоком удивлении, наверное, не ожидав, что Иван может играть так хорошо. Хотя, честно, парень и не собирался играть. Когда Император и посол удалились, верно, решать какие-то важные вопросы, Гил немного осмелел или хотел так оказать услугу… Следующее действие смутило Ивана, хоть он и не выразил его на своём лице — всё это продолжалось только миг — Пруссия почтительно поцеловал его руку, при этом не отрывая хитрого взгляда от фиалковых глаз; верно, в очах Иван не смог скрыть своего удивления и смущения — Гил усмехнулся игривым взором Российской Империи. (Возможно, кто-то сейчас не поймёт, как это возможно, но иногда только на языке взглядов люди могут разговаривать о сокровенных тайнах.) — Надеюсь, Вы получили цветы?— сказал он на немецком слегка хриплым голосом. Сам не зная почему, но Ваня, даже не подумав, кинул в ответ тут же (ему было просто любопытно — а что, если я сделаю так?..): — Да, огромное спасибо, — он продолжил на немецком, сладко и так кровожадно ухмыляясь, — они прекрасно горят. — Он высвободил (даже вырвал) свою руку, оставляя Пруссию в замешательстве и в неком разочаровании. Его высокий силуэт скрылся в толпе, а немец сам и не понял, что сейчас произошло: это шутка?.. или это обида?.. А может, что-то он сделал не так?.. Внезапно к Гилберту подошла какая-то особа, доселе ему неизвестная, что своим неприятным голосом прошептала на ухо немцу: — Не сердитесь на Ивана, Ваше Великолепие, просто сегодня он очень нервничает. Это в его стиле, понимаете? У него свои странности… Странный русский молодой человек… — Как ни странно, это немного приободрило Пруссию. — Спасибо, но я сам знаю насколько у него странный и противоречивый характер; я с ним очень давно знаком… Немец сразу раскланялся и поспешил пройти к упорхнувшей «пташке», то бишь Ивану, что сейчас душевно (может, для вида?) щебетал на французском с одной миленькой девицей, на которой блистали разные украшения, которые явно были ни к чему. — Простите, прекрасная дама, — ворвался Гилберт в их разговор. — Но я хотел бы украсть вашего собеседника, — он почти нагло, даже не дав одуматься женщине, потащил русского от этой старой девы подальше, да так рванул, что Иван чуть не пролил своё вино. — Что ты делаешь? — удивлённо спросил его Россия. — Я же разговаривал. — Ты помирал от скуки, я видел, как ты пару раз зевнул в сторону. — От такого заявления Ваня немного покраснел, как будто его сейчас поймали за чем-то постыдным. Между тем в зале играла музыка, кругом кружились пары. Пруссия хотел танцевать. Нет, не с этими немками и француженками (русских во дворе было ничтожно мало), а с тем, кто сейчас преспокойно пьёт своё вино, отречёно сидя на стуле. Гил решил последовать его примеру и вскоре пил вместе с Иваном. Тот молча смотрел на танцующих, видно, его и самого тянет в танец, но, унылым взглядом проходясь по кандидатурам, которые так и строили свои глазки, хотели подойти согласно обычаям, но почему-то не решались (явная причина стояла рядом и попивала вино, больше мечтая о пиве, если честно, и эта «проблема» стреляла во всех молнии).

***

Бал, если честно, уже давно им наскучил, никто так и не решился подойти к ним, чтобы пуститься в танец (была парочка смелых миленьких девиц, что в последнюю секунду либо передумывали, либо мамочки одёргивали их). Ваня даже не помнил, сколько выпил вина, что уже явно приелось, ровно как и не знал, когда этот бал, которого он так ждал, чтобы со всем покончить, закончится. Может, он сможет незаметно ускользнуть, пока не видит Пётр Фёдорович? — Иван, — немец, что сидел рядом с русским, наконец отвлёк Ивана от разглядывания запудренных тётушек. — Может, уже покинем этот спектакль? Тебе, как и мне, явно скучно… А этот этикет, маскарад с румянами, что скрывает морщины этих же «красавиц» меня уже бесит, — пруссак, наверное, был немного пьян, раз уже не очень контролировал свою речь. Его всегда раздражали эти рамки, особенно, когда надо было узнать что-нибудь у дамочек, что просто так ничего не скажут, потому что так не интересно… — Меня тоже, — ответил сразу Ваня, но внезапное предложение его немного обескуражило, ведь он вспомнил, что ему говорил Император про их приготовленную комнату. — Пошли? — воодушевлённый согласием, немец соскочил со стула, протягивая руку Ване. Секунду поколебавшись, он протянул свою. Две фигуры скрылись в пёстрой толпе напудренных девиц и румяных мужчин. Как ни странно, пруссак знал, где находится эта самая комната, где Ивану, к сожалению, нужно было очаровать Гилберта.