Приговорённый

Комнату они нашли быстро: их встретила целая армия смазливых служанок, вечно говорящих «Да-да, проходите» то на немецком, то на русском. Просторная комната с продолговатыми окнами (вид из которых являлся более чем прекрасным), прикрыты плотными светлыми шторами. На столе покоились затушенные канделябры и приготовленные столовые приборы: служанки принесли угощение и поспешно усадили при своих Господ. На стенах висели красивейшие картины, чаще Императоров, а где-то самого Ивана и (как можно было ожидать) Гилберта, Фридриха Великого и тому подобное. Но нельзя обделить от описания ещё один важный предмет в сей комнате — это была огромная кровать с великолепнейшим белым тюлем, стоявшая около стены. Аккуратно сложенные подушки, воздушные драпировки свисали с самого потолка к ней, к мягкому покрывалу. По обеим сторонам стояли тумбы с вазами, в коих благоухали свежие цветы. Прекрасное зрелище!.. — Прошу, прошу, присаживайтесь, — говорили девушки, приготовившие ужин для гостей. — Спасибо, можете идти, — отвечал им Гилберт. — Мы сами справимся. — Приятного вечера, — с дурным акцентом сказали дамы и, ещё раз поправив скатерть, скрылись из комнаты. Двери громко закрылись. Наступила тишина. — Что ж, — немец сразу обернулся к русскому, который сидел напротив него и печально пил вино, — вот мы и одни… Любите одиночество? — Ненавижу, — тут же отвечал Иван с немного подавленным видом. Перекинув одну ногу через колено, он откинулся на спинку стула, пил это проклятое, слегка кислое вино, лишь бы отвлечь свои мысли от одного субъекта напротив, что так жадно наблюдал за всеми движениями и чувствами. — Все ненавидят одиночество, — проговорил Байльшмидт, не отрывая взгляда от парня, — но вы одиноки; впрочем, как и я. — Вы одиноки? — русский невольно приподнял одну бровь. — Удивительно. — Ксе, вы мне льстите, дорогой друг, — Гилберт взял со стола бокал и тоже налил себе вина, немного подлив и Ивану. — Выпьем за этот прекрасный вечер? — Можно, — они оба встали, — до дна. На брудершафт? — Нет. Но до дна, мой милый. Русский сразу припал губами к холодному бокалу, постепенно осушая его; несомненно, он заметил, что пруссак, даже не отрываясь от занятного дела, продолжает смотреть на него Даже когда Иван выпил всё, немец ещё глядел на него с каким-то неподдельным вниманием. Это смутило Ивана, он даже немного растерялся, ему казалось, что он выглядит глупо из-за, возможно, выбившейся прядки или тому подобное. — У вас очень красивые глаза, дорогой мой, а румянец от этой дряни так мил, даже лучше, чем на портрете, — он позволил себе усмехнуться. — Ваши глаза вовсе не изменились, это меня радует. Вы помните 1242, Брагинский? Именно тогда я полюбил вас. Казалось, это ни чуть не тронуло Империю. — Меня невозможно любить, — ответил с горечью Брагинский. — Я убедился в этом давным-давно. — Тогда почему же я люблю, Ваня? — спросил вновь пруссак, он всё ещё стоял напротив Брагинского (хотя того уж переименовали в Романова), с интересом прищурив глаза. Иван несомненно пьян, о чём свидетельствовал яркий, но очаровательный румянец, но, несмотря на своё нетрезвое состояние, русский твёрдо стоял на ногах и внимательно глядел в ответ, будто анализируя все свои ответы. — Вам кажется, что любите; на самом деле это влюблённость, но никак не любовь, Гилберт. — Почему же вы тогда не даёте мне шанса вас полюбить по-настоящему? — Гил подошёл ближе на шаг, точно подкрадываясь. — Я хочу это. Глаза Ивана неведомо отчего потемнели. Это было странное ощущение: чувствовать на себе взгляд этих пронзительных и холодных глаз, кои будто рылись внутри души Пруссии, пытаясь выяснить какую-то страшную тайну или заговор. — Я не хочу, — был суров ответ. — Почему же? — искренно выдал Байльшмидт, склонив голову набок. — Потому что знаю, что следует после «такой» любви. Меня никто долго не любит, потому, что это я — Российская Империя. Как говорил мой друг, — царство ему небесное, — Россия уж выросла. У неё нет друзей; слабые её боятся, а сильные — ненавидят. — Но от ненависти до любви всего лишь один маленький, — он сделал один шаг к Ивану, — шажок. Они оказались слишком близко. Немец сам переступил эту черту, хитро глядя прямо в глаза России. Он был очень близко, почти вплотную. Иван даже чувствовал его тихое, но частое дыхание. Алые глаза с голубоватым донышком, кои таинственно что-то говорили Ване, просто заставляли забыться. Волна жара накатила на Брагинского стремительно… — Но я могу сделать шаг назад, — ответил Иван, тут же отступая. — А я могу сделать ещё шаг вперёд и, — он сделал оное действие и схватил Ивана за руки, — сделать так, чтобы вы не убежали, разве нет? — Признайтесь, вы делаете так только из-за политики. Вы меня не любите, как говорите. — Нет, я вас давно полюбил, честное слово, — тут же оскалился немец. — Это политика. — Вовсе нет, — слишком близко. Ване нравилась эта игра: его бросало в жар, когда он вплотную смотрел на альбиноса, но, противореча своему коварному сердцу, он мягко спустил руки немца с себя. — Я не хочу играть в сказку. — Почему ж нет? — Гилберт снова упрямо положил свои руки Ивану на талию, следя очень внимательно за каждым движением собеседника. — Потому что все сказки кончаются либо свадьбой, либо волшебным поцелуем; я не хочу, чтобы счастье моё кончалось после свадьбы. Я не хочу умирать с любимым в один день, потому что я хочу жить. Я боюсь влюбляться потому, что могу потерять любовь, а смерть разлучает навсегда. Я завидую людям потому, что они могут умереть на счастливой ноте… — А что, если у сказки не будет конца? — прищурившись, спросил немец, немного притягивая к себе славянина за талию. Тот усмехнулся. — Всему есть свой логичный конец. — Да. Но вы не должны забывать мой характер, Ваня. Я никогда не успокоюсь, даже когда буду обладать вами, даже когда вы будете таять у меня в руках от блаженства, я не успокоюсь. Вы ведь можете так же внезапно исчезнуть… Надеюсь, что когда-нибудь настанут такие времена, когда мы сможем быть вместе открыто; не удивляйтесь, если завтра же я пойду на вас войной — это будет лишь очередная моя попытка навсегда завладеть вами. Это вечная игра, милый. Я буду добиваться Вас вечно, терять Вас, и снова покорять, а потом отпускать… Я буду наслаждаться этой игрой вечно!.. Что скажете на это, Иван?.. — Я лишь скажу, что вы слишком близко, — был ответ. — Из-за этой дряни меня ноги не держат. Я хочу присесть. Что он, собственно, и сделал. Да, он хотел и желал услышать эти слова, но либо он юродлив, либо наслаждался мучениями, раз отказывался в это верить. Такой уж он человек: не может просто сразу так поверить на слово, хоть и безумно хочет. Гилберт разочарован, но этот отказ его только раззадорил. Он не любил, когда всё шло не по плану, но с другой стороны, он обожал, когда жертва просто так не поддаётся. Это как игра, здесь нужно добиться своего, но цену нужно заплатить круглую. Ваня хоть и казался очаровательным дурачком, не был таковым (если только немного). — Иван, — снова позвал его Гилберт, садясь немного ближе. Русский же оторвался от алкоголя и взглянул на говорящего, а в очах его горел огонёк. — Я хочу вам сыграть. Безумно хочу, дозволите ли вы мне это блаженство — играть для вас? — Валяйте, — ответил Иван, нисколько не улыбнувшись. — Эту музыку я сочинил для вас перед отъездом, — Байльшмидт прошёл к какому-то шкафчику. Оказалось, там лежала его любимая флейта, только из-за темноты Ваня её не смог заметить сразу. Пруссак гордо встал посреди комнаты и начал играть. Высокие звуки флейты заполнили доселе тихое и безмятежное помещение; изящные нотки то с толикой нежности поднимались, а после опускались. Сначала музыка казалась спокойной и беспристрастной; но через пару секунд она перелилась в более весёлую, чем-то напоминающую музыку средневековья — это было незабываемо и красиво. Но после мелодия вновь стала спокойной, постепенно утихая и растворяясь в прохладном воздухе. Гилберт довольно быстро кончил играть. За всё время своего выступления, он не смел отвести своего взгляда от очаровательных глаз, что поблёскивали в полумраке. — Красиво и лаконично, — отозвался русский. Он отпил ещё вина, не чувствуя уж вкуса. — Да, но это не так красиво, как вы сейчас красивы — я пленён… Я вспомнил, как мы с вами сидели под берёзой. Вы помните тот вечер?.. Тогда Вы впервые сказали, что полюбили. Полюбили меня… — альбинос вздрогнул он сладкого воспоминания, немного сбивчиво переводя взор с предмета на предмет. — Тогда, освещаемые закатным солнцем, вы были так милы… — Это было давно… — он отвёл взгляд от Гилберта. Смотря в окно, Иван начал нервно теребить краешек своего мундира. Гилберт, кстати, снял с себя камзол и бросил его на кровать — нервничал, хотя не хотел этого показывать, ведь минуты назад был абсолютно спокоен и уверен в собственных силах. — Но почему-то я всё ещё помню, как вы смотрели на меня своими необыкновенными глазами; я даже описал тот вечер у себя в дневнике… Тогда и я вам признался в любви. — Мало в это верится, Гилберт, — выдохнул Брагинский; он не мог всё ещё поверить — он такой человек, что, говоря ему прямо, он не сразу понимает: верить ли, али не стоит. — Что же Вы сопротивляетесь неизбежному?.. Я готов всё отдать за вас… Да Половина Европы отдали бы всё за ночь, проведённую с Вами наедине! — Пф, — Иван всё ещё не оборачивался, опустив свою тяжкую голову на свою ладонь. Он криво улыбнулся. — Это ложь. Они яро ненавидят меня. — Да как же! Они же, глядя на вас, прямо-таки раздевают! — внезапно для себя выпалил альбинос. Ваня как-то хитро обернулся к нему. — Даже вы? — он как-то не по-хорошему усмехнулся, любопытно прищурившись, вкупе с освещающей его свечой, он выглядел сказочно. Гилберт встал со своего стула, кладя руку на сердце, он почти поклялся: — И даже я… но вы, кажется, напряжены; позвольте мне вам помочь расслабиться. — Немец сразу подошёл сзади к замершему собеседнику. Алый взгляд пал на милый маленький хвостик, что был затянут голубой ленточкой — почему-то это чуть развеселило Гилберта. Он положил свои руки прямо на плечи Ивана, сразу начиная массировать усталые мышцы — Ваня довольно быстро расслабился, откинув голову немного назад, прикрыв глаза, будто пытаясь что-то забыть. А альбинос спокойно продолжал своё действо, иногда усмехаясь своим мыслям. Чтобы было удобнее, он немного опустил белый ворот рубашки Вани и наткнулся на новую находку. — Это… шрамы, откуда они у Вас?.. Тогда их не было… — Гилберт ощутил какой-то укол ревности в своём сердце. — Кто их оставил?.. Но русский молчал. Он не хотел говорить о старых шрамах. Он хотел было прикрыть их рубашкой, но Гилберт не дал ему рукой, что даже как-то нежно отставила дрогнувшую ладонь от шеи. — Это страшная история с плохим концом… Я не люблю вспоминать его. Я уже отомстил, не волнуйтесь — тот, кто оставил эти шрамы (он тихо, с болью рассмеялся), уже сгнил. На это пруссак ничего не ответил. Только улыбнулся, вспоминая пыл того самого ребёнка, что сидел с ним под берёзой и клялся в любви, прижимался к губам… Внезапно, Гил снова захотел напомнить Ивану… — Вы, наверно, уже знаете… Ваш Император извещал вас о том, чем мы, собственно, должны тут заниматься, милый? — Гилберт, что всё ещё массировал плечи, неожиданно перешёл на израненную шею: она казалась ему соблазнительной. Он прикоснулся к ней, проводя по чувствительной коже, чувствуя, как Ваня вздрагивает и начинает дышать чаще — пульс, что отчётливо чувствовался на шее, свидетельствовал, что алкоголь и волнительные речи всё же действуют. — Знаете, вам, верно, — Гилберт печально вздохнул, — и вправду так одиноко, как мне часто говорят. Вы печалитесь. Ваша душа желает новых волнений, страстей и желаний… — он снова огладил шею, но уже обеими руками, заставляя сидящего вздрагивать. Эта тихая реакция очень забавляла. — Вы страдаете от одиночества… Мне очень жаль вас, я вижу, как вам одиноко сидеть в этом дворце, ваше сердце сохнет и погибает, оно разлагается без «живительной воды»… — Поцелуй меня, прошу… На это Байльшмидт широко улыбнулся, даже не скрывая торжества — он всё равно за спиной. Медленно, будто нехотя, он отпрянул от Ивана, не переставая касаться его плеч. Присев на корточки, он взглянул в лицо его — тот всё ещё смотрел в окно, не осмеливаясь глядеть в глаза немцу. Рука Гилберта уверенно зарылась в сплетённые русые волосы, притянула к себе — Гилберт облизнул сухие от волнения губы Вани, когда тот даже не хотел смотреть от жаркого стыда. Иван приоткрыл рот, и, немедленно воспользовавшись этим, Гил проник в него своим горячим языком, заставляя Брагинского глубоко выдохнуть ему в губы. Россия всё ж взглянул на него, в его коварные глаза, что, казалось, горели алым пламенем — Иван не выдержал и опустил свои дрожащие руки на его плечи, тут же прижимаясь плотнее. Он почти отчаянно начал отвечать на манипуляции альбиноса, прикрыл глаза и отдался ощущениям. Гил желал подняться, но Брагинский даже не посмел ускользнуть тому из объятий: настолько он отвык от ласки, как одичавший зверь, которого вновь хотят покорить. Когда всё же Гил оторвал от себя русского, он, смотря ему прямо в пьяные глаза, прорычал в губы: — Вы вроде говорили, что Вы терпеть не можете немецкую форму, — он схватился за ворот мундира, тут же одёргивая его и, чуть ли не разрывая, отодрал его от горячей шеи, тут же припадая к ней — он не мог удержать своего воистину звериного рычания: — Так позвольте же, милый мой Иван, снять мне её как можно быстрее… — Герр Байльшмидт, — отозвался на его слова Иван тяжёлым вздохом, но стыдливо, робко. — Я ненавижу вашу форму… Снимите её с себя. Пруссия беспрекословно выполнил его задание — мундир упал куда-то под стол, слышно было, как рвётся ткань рубахи от нетерпения. Внезапно Гилберт припечатал Ивана к стене: тот ударился прямо головой об оную, но ему было плевать — его сразу затянули в жаркий поцелуй. Ивану только оставалось покорно отвечать на приказы немца. Следуя какому-то порыву, Ваня вцепился в его рубашку, начиная искать пуговицы вслепую — он так же страстно целовал Гила, а тот без стыда проходился горячими руками по не менее горячему телу — они так судорожно рвались друг к другу — это неведомая для них самих бешеная страсть так накрыла их. Оба любовника, даже не заметив, что пуговиц на прусской рубашке не осталось, что, наплевав на дорогую ткань, — они откинули все мысли от себя. Белоснежную рубаха вскоре упала замертво под ноги любовников. Ваня ссылался на алкоголь, — Гил же на свои чувства и страсть. — О, Иван, я так ждал того момента… — внезапно немец довольно больно укусил нежную шею русского, кой, зажав рот рукой, вскрикнул. — Когда вы будете у меня в крепких объятьях… А сейчас я хочу переступить через эту жалкую преграду… Желаю большего, чем эти объятья и сладкие ваши губы… Конечно, Ваня всё понял, отчего из его уст, как только альбинос сжал его ягодицы и вылизал шею, иногда покусывая оную, вырвался сдержанный стон предвкушения и безграничного стыда. А Пруссия всё спускался, отчётливо ощущая внушительную плоть любовника — само осознание власти дурманило его — и без предупреждения сжал. Иван застонал прямо себе в руку, что не понравилось альбиносу, но отрываться от горячей груди любимого не хотелось. Тут же Гил облизал сосок, принялся его сосать, иногда сильно прикусывая. Ваня не знал, куда деваться, он обеими руками вцепился в белые короткие волосы, не зная, отшвырнуть ли любовника, или же наоборот, прижать его поближе к груди, чтобы тот не смел останавливаться. Он выбрал второй путь, притягивая к своей жаркой груди любимого. Именно любимого. Руки же дрожали от фантазий и резких действий немца, что, не переставая кусаться, сосал и трогал его. Определённый опыт в сексе был у них обоих, но некоторый трепет и ответственность охватили их. Будто они были в ответе за чью-то жизнь. Тут Гил оставил засос на груди Вани, что отзывался вздрагиванием и глубокими вздохами, и опустился на колени перед полуголым Брагинским. Тот покраснел пуще, понимая идею Гилберта. Иван откинул голову назад и опёрся рукой о рядом стоящую тумбу — ноги подгибались от одних только мыслей о сексе с этим страстным альбиносом, который любил ни кого-нибудь, а саму Российскую Империю. Когда он спустил штаны русского, последний ощутил волну жара по телу. Он врезался макушкой в стенку, не ощущая боли — просто ему было наплевать на себя. Гилберт же облизнулся, глядя на стоячий из-за возбуждения член любимого. — Как, ксе, вам не стыдно, Ваня, — он, рукой приподняв плоть ещё выше и пальцем надавив на чувствительную головку, провёл жарким языком прямо от основания к покрасневшей головке, что уже сочилась смазкой. Иван застонал, его ноги подогнулись, но он устоял на месте. — Ааха, ммм, а вы Дьявол… — Иван сжал веки, зубы, казалось, он закипал изнутри. — Вы, ах, невозможны!.. — Вы прекрасны, — не отрывая глаз от фиалковых очей, где на ресницах блестели капельки слёз, он поцеловал головку, надавил языком на неё более чем требовательно и медленно, наслаждаясь процессом, всосал её. — О Боже мой!.. — Ваня чуть не упал от яркого наслаждения, что заставляло ноги слабеть, а сам он задыхался и закатывал глаза, поддавался навстречу. — Вы сам, ахо, Сатана Дьявол! Искуситель… Он продолжал сосать член и трогать яички, ягодицы, щекотать чувствительные зоны на внутреннем бедре и головку, сжимать слабеющие мышцы, подталкивая к себе. Гилберт начал резко двигать головой. — Аах, хватит, прошу, давайте хоть перейдём на кровать…— он то прижимался к стене, то прогибался навстречу наслаждению. Когда одна рука любимого перестала сжимать поясницу, Ваня этого даже не заметил, царапая шею альбиноса. Но тут произошло другое — внезапно между ягодицами оказалось нечто чужеродное и начало вбиваться глубоко внутрь, как, достигнув цели, задело невероятную точку, что заставила Ивана застонать чуть ли не на весь дворец. — О, Дьявол, только не останавливайся, пожалуйста! — Ваня прогнулся ещё уверенней буквой «S» в спине, сгибаясь в коленях прямиком к порочному наслаждению, он стонал, сгибался, толкался то взад, то вперёд, не зная даже, как лучше. Он уже не стоял, а опирался о руку, что резко двигалась, подражая характерным толчкам страсти. Но Гилберт вдруг отпрянул от твёрдого и пульсирующего члена любимого Вани и прижал его вновь к прохладной стене, нагло целуя задыхающегося Ивана. — Гилберт, о Боже, Герр… — он оцарапал его спину, ощутив стояк Гилберта у себя между мокрых ног — горячий член прикасался к его плоти. Иван, выпрямляясь, прошёлся своим членом о его, и зарычал ему в губы: — Возьмите же меня, Герр Байльшмидт, я хочу чувствовать вас внутри себя! — Я вас люблю, — с этими словами он до предела вошёл в Ивана, сжав его ягодицы, он раздвигал их и резко опустил любовника прямо на член — тот вцепился накрепко в его плечи, прогибаясь навстречу. — Да, ещё, — кажется, он бредил, он просил добавки, без конца толкался, а Гил буквально вбивался в него, практически бил его о стену, проникал всё глубже; кусал его, стонал в ответ, когда чувствовал, что горячие и влажные, тугие стенки сжимают его, а Ваня стонет в ответ его ласкам и укусам, которые казались Божью манной в пустыне… — Берите меня ещё! — рычал Иван и тут же стонал, — я хочу ещё! — Вы так прекрасны, и вы только мой! — рычал он в ответ ему и толкался ещё глубже в тесноту. Он чувствовал, что на пределе, но тут же вышел из дрожащего от возбуждения и предела Ивана, что разочарованно застонал и потянулся обратно к любимому. Гилберт, взяв его на руки, бросил Ивана на кровать. Не прошло и секунды, как он, сжав рукой крепкий член России, вбивался в него снова, с новой силой, ещё жёстче и резче, чем раннее, пока в его плечи впивались сильные пальцы. — Да! Ах… ммм, да! Я Ваш! Только глубже, прошу! — он подставлялся сам. — Мммаха, прошу! запол… ах!.. ните меня, мне пусто внут!.. Вхааах, Боже, одинок! Он уже кричал это в губы своему спасителю, не переставая толкаться в ответ. Гилберт, чувствуя, что больше не может терпеть, начал ласкать Ивана так активно, что через пару секунд они оба не выдержали. Иван тяжело и глубоко дышал, весь вспотевши, он прикрыл глаза и с облегчёнными вздохами от непривычной пустоты между ног, прижался к пруссу, что тоже сильно вспотел, глубоко дышал через рот. Казалось, что они сейчас задохнутся, но Гилберт всё равно прижал к себе обнажённого Ивана и поцеловал его глубоко, но нежно, как тогда, под берёзкой… — Я люблю тебя, Гил, — тихо сказал русский, опуская голову на бледную грудь новоиспечённого мужа. — Я всегда тебя любил… Я так скучал по тебе… Казалось, что Ивану хочется плакать от счастья. Он вновь нашёл губы Байльшмидта и прижался к ним, требовательно целуя. Гил тут же отреагировал на его слова и действия сначала самодовольной, но не менее счастливой улыбкой, а потом подмял Ваню под себя, целуя его шею. — Я тоже тебя люблю, Ванечка, — он вновь начал ласкать безутешного и соскучившегося русского. — Я ждал от тебя письма, но, увы, таки не дождался… — Я не писал… — на глазах его навернулись слёзы раскаяния, а голос его дрожал, — потому что… мне казалось, что ты меня уже не любишь… Ведь в тот день, когда я… перестал… писать тебе, — он был слишком растроган, — меня обесчестил он, тот, кто оставил шрамы… Я казался и кажусь себе грязным… никому ненужным… ребёнком… Гилберт смотрел прямо в глаза Ване с раскаивающейся улыбкой. — Вы мне не кажетесь грязным… Он был сильнее тебя тогда, ты был мальчиком телом, девственным душой… — тёплая, но бледная длань огладила пылающую щёку… — Я не осуждаю тебя. Я принимаю и понимаю. Он снова нежно и успокаивающе поцеловал его. И снова закружилось всё в диком вихре страсти вновь возрождённой из пепла любви, кою они пытались погубить и затушить. Но, кто знает, возможно ли затушить пожар в горячем сердце?..

***

      Я люблю его, признаюсь. Он относился ко мне тогда так покровительственно, он заполнял меня снова и снова… Боже, я просил ещё и ещё, чтобы он, мой супруг, очистил меня… И он не отказывал, продолжая ласкать меня… Я потерялся, я вновь чувствую это. Оленька как-то сказала мне, что это любовь. Я не знаю, что это, но я понимаю, что больше без этого жить просто не смогу…

_______

      Через три счастливых дня, когда мы могли быть так близки, он уехал назад в Пруссию. Пётр вновь меня вызывает, а я, прости, снова забросил тебя, мой дневник… Прости меня, но просто всего того восторга я не смогу передать, что я пережил за эти дни… Мы гуляли по двору (удивительно, но Пётр выпустил нас), кормили павлинов, разговаривали обо всём на свете. Он рассказал о своих планах, но не о политических… В эти моменты мы забыли про чёртову политику и ощущали себя людьми; они просто не понимают нашу ношу. За бессмертие нужно платить и, к сожалению, очень дорого стоит влечение, любовь и ненависть.       Мне пора, Император желает меня видеть, до скорого.

***

Пётр стал с Иваном более почтительнее с тех пор, как Гилберт известил ему о том, что всё прошло хорошо и благополучно. Несомненно, ещё до этого известия, Император знал о результатах — хоть теперь и нет Тайной Канцелярии, это не отменяет остроухих служанок, хотя, для убеждения не нужно было обладать острым слухом. В этот день Иван и его Император беседовали об усилении армии, как вбежала в комнату служанка, извещая о письме из Пруссии. — Можете прочесть, — только сказал Пётр Фёдорович с улыбкой. — Я вас отпускаю. Забежав к себе, Иван принялся читать с жаром строки:

Я приглашаю тебя, Ваня, к себе на неделю; тебе стоит отдохнуть от духоты своего дворца и Императора. Я буду ждать твоего приезда; Король мой не против познакомиться с тобой. Это некоторая благодарность за Ваш тёплый приём. Что ж, я жду тебя, милый! Сегодня тебя заберут мои люди. С любовь пишу тебе, твой Гилберт Байльшмидт.

Иван не смог сдержать радостного возгласа. Снова письмо. Он не думал, что будет вновь с ним переписываться… Это не объяснить, но в тот момент он чувствовал, что жил.

***

      Я не знал, что он так неожиданно вернётся в мою жизнь… Я ждал его, и он пришёл. Пусть и запоздало, но, Боже, он пришёл! Сейчас я у него; какой это замок!.. У меня нет времени писать, мы часто вместе… Но сейчас не об этом. Я понял кое-что. Теперь я не имею своего прежнего одичавшего разума, теперь я испытываю страсть, любовь, злость, страх, ревность, печаль по любимому, мечтания… Одним словом, я — живу.       Я знал с самого начала, что был приговорён к этой любви. Я думал, что избегу этого сладкого и одновременного горького закона, но нет. Я всё ещё, как и был, да и буду приговорённым…       Я приговорённый.

Приговорённый любить…