Солнце

- Моя дочь! Будущая Правящая Императрица - Цирилла. Голос Императора Эмгыра отражается от мраморных стен зала, гулкий и мощный. Он пробирает дрожью и люди поводят плечами, будто желая стряхнуть с плеч гранитную крошку. Она стоит рядом с ним. Бледная, худая, затянутая в черный камзол с золотым шитьем. За ее спиной плащ, кажущийся густыми тенями, почти осязаемыми, трепещущими. Будущая Императрица смотрит на них прозрачными зелеными глазами, не задерживаясь ни на ком, но придворным все равно хочется то ли голову склонить, то ли спрятаться куда. Принцесса их пугает. Она как копия-негатив своего отца. Есть в ней что-то такое, не смотря на то, что внешне полная противоположность. Но у Эмгыра, придворные, многие, еще помнят его в молодости, не было такого тяжелого взгляда. Взгляда человека, который видел все и еще немного. У Принцессы был. Прямая, как шест, но расслабленная. Бескровные губы на спокойном лице, чернота одежд, оттеняющая бледность. Ни грана в ней флера привлекательности и кокетства, ни капли желания нравиться и быть красивой. Того, чего подспудно ожидал двор. И в чем ошибся. Императрица, не Принцесса. Не женщина – Правитель. Она глядела ни них с холодной вежливостью и толикой интереса. Как на что-то возможно полезное, но что не стоит большого внимания, если не оправдает ожиданий. Видела их насквозь. Так же, как Император Эмгыр – соединивший под своей рукой столькие земли, правящий ими жестко и верно. И им это нравилось. Они были к этому привычны. К жесткой руке Императора, который всегда делал, что должно, как надо, как лучше – для них, для народа. Оттого и был таким холодным. Преемница его, дочь – была такой же. И раз ей суждено править, что ж, так лучше. По крайней мере, так они себя убеждали. В конце-концов у них не было выбора. Никакого. - Ох, только посмотри на себя. Изуродовала такую красоту. Зачем? Они пришли сюда. Немного отдохнуть от всего того цвета аристократии и их разговоров и вопросов. Недолго, не больше десяти минут, на то, чтобы перевести дух. - Они не должны видеть во мне ничего, кроме того, что я позволю. – Голос Цири звучит твердо и жестко. Слова падают как камни. – Для их же пользы. - А что ты позволишь? – Фиамма тянется к ней мягкой ладонью, чтобы коснуться щеки, успокаивая. Цири и правда слишком напряжена. Ее мышцы закаменели, лицо - фарфоровая маска. И ей нужно что-то, что ее успокоит. Но выбор почти не стоит. Между успокаивающей ладонью Фиаммы и бутылкой мандрагоровой настойки, оставленной Регисом на столе, она бы выбрала горячую ванну и крепкие объятия Геральта. Но третье пока недоступно, так что есть еще четвертое. И Мария быстро дает о себе знать. Маленькая детская ладошка перехватывает руку молодой женщины, крепко и хватко. Не причиняет боли, хотя Цири знает, она бы могла. Мария не страдает человеколюбием, особенно к тем, кто влезает в личное пространство ее подопечных, но не дает, ни отстраниться, ни прикоснуться. - Что это… что ты… такое? – Фиамма дергает запястьем, в тщетных попытках освободиться, ее глаза расширены от ужаса. Губы дрожат. И она не хотела ничего плохого. Цири знает – эта женщина одна из самых светлых существ, что только видел этот Мир. - Мария. Прошу тебя, сейчас твоя защита неуместна. – Говорит Цири, мягко, но непреклонно. - Уместна. Существо, схватившее руку Фиаммы шипит, голос у него глухой, как эхо, затихающее последними звуками. Оно имеет имя, женское, Мария. Лицо прячет в капюшоне, а вторая часть тела ее – тени, из под плаща Цириллы. Фиамма не знает такой магии и не знает такой силы, что держала бы ее за руку, воплощенную волю Мира, против ее желания и не обожглась. - Отчего? - Она – воля его. Того, что не отпускает тебя. Я не позволю ей тебя касаться. Мир не несет ничего хорошего своим детям чужими руками. Только боль. И в моих силах оградить тебя от этого. Ведь меня прислали для одного – защищать тебя. И Фиамма понимает. Слышит это, во всем – от голоса, до так медленно бьющегося сердца и шуршащих теней. Это существо – обиженный ребенок. Которого обожгли и выбросили умирать, потому что он был неудобен. Который выжил – стал силен и независим. Но помнит, все до последнего полного боли вздоха. И стремится любой ценой оградить тех немногих, что был добр к нему – от такой же участи. Фиамме хотелось плакать. Рыдать, захлебываясь воздухом. Потому что она чувствовала вместе с ней. Боль и одиночество, холод и страх. И ненужность. Никому. - Прости. Прости. Я не прикоснусь. – Лихорадочно шепчет она, стараясь вырвать руку. Только бы сбежать, уйти, скрыться от таких похожих на ее собственные… чувств. Она ведь забыла их, выбросила, надеялась никогда не… - Вот и замечательно. – Фыркает недоверчиво, но, наконец, отпускает. Не показывает лица, снова втягивается в тени плаща, укутывает плечи Цириллы матовым блеском. И будто на ухо шепчет. – Прощаю. Тебя. Лично. Ты тоже… не выбирала. Маленькая девочка, маленькое солнце, которое все хотели себе, не потому что ты была им, а потому что это ведь статус, иметь при себе тебя. Ты раба собственного статуса и силы. И сама этого не замечаешь… Вынужденная, и слабая. Ты сошла с ума… и от того так мила ко всем и всему. Сумасшедшая птичка в золотой клетке. Она стала твоей защитой. Но ты ее не выбирала. Мне тебя жаль. Фиамму все еще потряхивает даже когда будущая Императрица, выговаривающая своей спутнице за жестокость, выходит из гостиной, удостоив ее саму только сочувственного взгляда. По спине бегут мурашки, а пальцы хочется поднести к теплу камина – они холодны, будто она гуляла на морозе. Так долго, чтобы не чувствовать. Женщина оседает на пол, сидит так несколько минут, согревая пальцы частым дыханием. Потом встает. Оправляет складки юбок и выходит вслед за будущей Императрицей. Геральт приходит под утро, Цири не может сказать, когда именно, но просыпается от плеска воды в ванной. И сдавленного шипения. Сонно смотрит в потолок, потирая глаза, потом садится на постели – закутываясь в мягкий халат. Вчерашний день выпил из нее слишком много сил. А из Геральта еще больше, судя по времени. Он лежит в ванне, исходящей паром, так сильно, что становится понятно – подогревал сам, с помощью игни. Голову откинул на бортик, и Цири замечает, сразу. Потому что привыкла. Вены на его висках вздулись и почернели. Ноздри раздуваются, силясь добрать в организм больше-больше воздуха. Эликсиры, и судя по цвету вен – ласточка и кошка. Но раз он здесь, а не гоняется за кем-нибудь по всему дворцовому саду или же Городу, то значит срочных вестей нет. И можно… подождать. - Малолетние революционеры-идеалисты. И смешно и жутко. – Глухо ворчит Геральт, опускаясь ниже, когда Цири кладет ладони ему на стык плеча и шеи, разминая. - Мы знали, что этого не избежать. – Шепчет она, опускаясь на колени, к его уху. – Отец говорил, что в стране и так много недовольных… Что произошло, пока я изображала из себя памятник Правителям? - Они пытались выпустить василиска, которого маги Эмгыра пленили перед отправкой в Туссент на турнир. Привыкли к вседозволенности, безумцы. Малолетние глупцы. - Василиск до нас не добрался. – Говорит она. - Конечно, сначала он сожрал горе-революционеров, потом попытался приняться за нас. И своротил замок на клетке с шарлеем. – Геральт повел плечами, подаваясь корпусом вперед. – Терпеть не могу турниры, теперь еще больше. – Пришлось драться. Я бы долго провозился, если бы не твоя подружка. И правда Цири помнит, как плащ полегчал, что означало, что Мария куда-то делась, а ее руки в приветственном поцелуе коснулся Регис – на этот вечер, изображавший из себя Темерского аристократа. Как вассальные земли – они имели в Городе Башен весьма обширное посольство. Смена охраны так сказать. - Мария? - Да. И видимо она была на что-то сильно зла. Пока я добивал василиска, она буквально оторвала с шарлея всю его броню и вцепилась зубами в главную артерию на его спине. – Геральт вздохнул. – Ну, хоть один из нас нормально поужинал. - Весьма жирный плюс. – Цири прыснула, поднимаясь. Села на край ванной. - Император оповещен. Взбешен и разносит свою тайную стражу. Кажется, сегодня кого-то повесят. И я даже не буду убиваться по этому поводу. Сил нет. - И смысла. Ваше дело вообще защищать только меня, остальным должен заниматься Воорхис. Заговоры и прочая муть – его работа. - К которой он вечно хочет припахать всех прочих. – Усмехается Геральт, резким движением перехватывая ее за талию, и опрокидывает на себя, к себе, в воду. Цири визжит, брыкается. Ерзает, выпутываясь из ставшего тяжелым халата. Тот с плеском падает на пол, вымокший и ненужный. Она застывает, как олененок в свете охотничьих факелов. Тонкая ночная рубашка прилипла к телу, хоть какой-то защитой, но сейчас Цири чувствует себя более обнаженной, чем если бы просто разделась. Краска разливается по щекам и шее алыми пятнами. Геральт смеется. Не обидно, а как-то очень легко. Поддерживая ее руками за спину и чуть поглаживая. Цири фыркнула, сдувая прилипшую ко лбу мокрую прядь, и потянулась вперед. Огладила пальцами его скулы, раздвигая колени, чтобы усесться удобнее. Почувствовала, как пальцы на ее спине сжали ткань в кулаке. И да! Вот сейчас – она победила. Цири целует его, дразнит, губами по губам, а когда Геральт вжимает ее в себя ближе – отпускает прыжок. Синяя вспышка переносит их в спальню. Они оба немного дезориентированы, Геральт ошарашено моргает, а она сама тяжело дышит и может только взвизгнуть, когда пришедший в себя секундой раньше Геральт подминает ее под себя, опускаясь всем весом. Эта тяжесть, живого, горячего после воды, родного тела настолько приятна, что Цири не хочет ни о чем думать, только прогибается со стоном, пытаясь сползти чуть ниже, чтобы было удобнее… Вот… сейчас. - Нет. – Улыбка у него совсем кошачья. Слишком хитрая и довольная. И желтые глаза блестят в полумраке утра. – Чуть позже. Ты доигралась. - Чттт… - Цири тянет его к себе, но добивается только того, что он кусает ее за бок и перехватывает руки. Теплые, чуть обветренные губы касаются внутренней стороны бедра, и последней четкой мыслью становится только одна. Она отомстит. Обязательно отомстит. Да.