Take care

Чон Хосок не умел сдерживать чувства. Но был на удивление неуклюж в их проявлении. Со своими слишком заметными (по крайней мере для Шуги) и нарочито быстрыми прикосновениями, двусмысленными фразами, которые вылетали искренно и по случайности. Чон любит обниматься и дотрагиваться, поглаживать плечи и кисти рук. Его не смущает, что он находятся в прямом эфире, что его слишком навязчивое внимание в сторону Юнги может быть воспринято неправильно. Или наоборот, слишком правильно. И часто взгляд у младшего при подобном был такой внимательный и нежный, что порой задумываешься, помнит ли он, что сейчас с друзьями на съемках, а не в тихом уединенном месте, где существуют только они вдвоем. Улыбка же при подобных действиях становилась такой яркой и доброй, что никто другой, кроме Хосока, не смог бы её повторить. И все это Юнги ощущает слишком отчетливо, вызывая новые толпища мурашек на теле. В последнее время Мин сам не свой. Нет, с группой он общается точно так же. Грубая речь, порой укрепленная парой нецензурных выражений и упертость с неизменным выражением лица. Но как только в поле зрения появляется маленькое солнышко Чон Хосок, взгляд непроизвольно смягчается. А когда замечаешь на лице этой горячей звезды улыбку, адресованную тебе же, не улыбнуться в ответ невозможно. Словно подняться на Эверест. Не то чтоб Юнги когда-то поднимался на Эверест, просто уверен, что это трудно. Столь же сложно не откинуться назад, не прижаться к твердой груди, чувствуя, как тебя едва обнимают сильными, но тем не менее нежными руками. Однако сделать вид, что это обыденная вещь, совершенно нестоящая внимания, оказывается довольно легко. В свою очередь, Юнги не может столь открыто выражать свои чувства. Свою любовь он выражает в незаметных жестах, мимолетных взглядах или же в элементарных вопросах по типу: «Как ты сегодня спал? », «Если ты устал, стоит ли сделать перерыв?», «Ты нормально питаешься?». Подобную смену поведения у этих двоих одногруппники замечают почти сразу же, но тактично молчат, что само по себе удивительно. Такую перемену замечает и Хосок. Чувствовать на себе заботливые, пусть и короткие, взгляды, очень приятно. Осознание, что рядом с тобой стоит человек, который незаметно поможет и мягко направит, придает сил. Конечно, хен может быть грубым, и даже иногда слишком. Но порой именно такой пинок под зад необходим. Он мол кричит в самое ухо: «Сейчас не время расслабляться, ты не один, на тебе лежит ответственность за всех». Но когда, бывает, задремаешь от усталости в общей гостиной под тихий и приятный шум телевизора, и начинаешь чувствовать, как тебя бережно укрывают теплым пледом, потому что на улице наступил довольно холодный сентябрь, и в душе от счастья бушует целое цунами. Даже гадать не нужно, чьи руки сейчас мягко и ласково убирают опавшие на лицо, немного щекочущие нос, пряди волос. И так сразу сердце сладко щемит, и хочется улыбнуться до кончиков ушей, но приходиться сдерживаться с последних сил, только бы подольше было так тепло. Сначала подобное отношение шокировало, но к хорошему привыкаешь быстро, верно? Однако ещё более приятно слышать шепот низким голосом: «Хосок, замерзнешь ведь, пойдем в постель». Тогда он просыпается, плетётся, почти ничего не видя, за рукой, которая крепко держит. А потом ложится в не прогретую кровать, и становится немного тоскливо, ведь руку теперь никто не держит в своей, а в комнате слишком тихо. Но он кутается в одеяло посильнее и все равно засыпает через минуту. А когда у Юнги хорошее настроение по утрам, он придет разбудить. Тогда не нужно будет слушать неприятный скрежет голоса менеджера, что талдычит о важности сегодняшнего расписания. Нет, вместо этого он ощущает, как любимый хен старается легко растормошить за плечо, гладит и что-то неразборчиво низким приятным голосом снова шепчет на ухо. Хотя как можно рассмотреть словосочетание «любимый хен»? Значит ли это глубокое уважение, привязанность, благодарность к человеку, который старше тебя? Возможно. Скорее всего, так и есть. Но только не в отношении Юнги-хена. Безусловно, вышеперечисленное тоже входит в подобное определение, но этого недостаточно. Всё гораздо глубже, интимнее. Пожалуй, именно слово «любимый» играет самое важное значение. Когда уважение и восхищение переросло в симпатию, а потом и любовь — Хоби не помнит. Помнит только неловкий, почти невинный поцелуй в темноте их коридора. Дальше они не смогли зайти. Слишком хрупкой и тонкой кажется их связь. Сделаешь шаг в неверную сторону — и ничего уже не исправить. А уже с умением Хоби испортить момент, так и подавно. Их нельзя назвать друзьями. Вообще дать название этим отношениям трудно. Пожалуй, лучше всего подойдет «два неумелых идиота, пытающихся сблизиться». Сблизиться получается. С выходом нового альбома времени на развлечения и отдых почти не остается. Почему-то за работой все неловкости забываются, и как-то не замечается, что на самом деле вдвоем они проводят намного больше времени, чем с остальными. Вместе задерживаются в студии допоздна, хотя Намджун, бывает, тоже останется, после чего они втроем сидят над текстами и треками. И кто-то обязательно заснёт на диване. В хореографическом зале пашут все, особенно Хосок с Чимином. Первый то и дело надрывается, иногда доводя себя до исступления, потому что старается быть лучшим хотя бы в этом. И думает, что уступает другим во всем остальном. Второй наоборот считает, что недостаточно хорош, что может и лучше. Этих двоих оттаскивать приходится силком. И если Чимина забирают Чонгук с Тэхеном, то отвлечь от танца Хосока может только Юнги. Он досидит с парнем до конца, потом немного поворчит, выключит музыку, кинет полотенце и бутылку воды и, мягко толкая в спину, выведет из зала. А сопротивляться Чон уже не может. В первую очередь, усталость резко накатывает. Ну, все-таки это Юнги. С Юнги — это не как со всеми. Альбом, конечно, хорошо, но это не значит, что стоит забыть о потребностях организма. Нужно спать, отдыхать и нормально питаться. Потому что литр растворимого кофе и пол пачки сигарет — это не рацион. Юнги это понимает, но всё равно про еду забывает. В студии уже осточертело. Сидишь в комнате, больше похожей на коробку, словно зовут тебя не Мин Юнги, а Грегор Замза, и ты не можешь просто встать и выйти отсюда. Сгенерировать он ничего достойного не может, или хотя бы то, что можно сделать достойным. Кричит, злится, на других ругается с поводом и без, но сам-то понимает, что единственный кто его бесит — это он сам. Хосок тоже всё понимает. Иногда придёт в студию, принесёт еды и новую пачку сигарет. Привычку эту он не одобряет, но сделать ничего не может. Посидит рядом, поделится новостями. Расскажет как Рэп-монстр снова разбил или сломал что-то, как Чимин с Чонгуком поругался, и что Тэхен теперь от Джина не может отлипнуть почему-то. Посмеется, узнает как дела, про свои тоже что-то промямлит, но толком ничего и не скажет. Потому что Юнги уверен — плохо. Рыжий без Юнги из зала не вылезает, снова похудел так, что смотреть боязно, и скучает. Очень. И тот признает, что скучает не меньше, и обещает что будет приходить в общежитие хотя бы поспать. В комнате без Юнги совсем пусто, неприятно как-то и избавиться от сильного чувства, будто чего-то не хватает, не получается. Засыпает Хосок долго и неуютно, хотя и устал невообразимо. И мысленно убеждает себя завтра закончить репетицию пораньше и забежать к Юнги в студию, чтобы хоть одним глазком посмотреть. Долго он засиживаться всё равно не может. Хотя иногда, когда сил не оставалось даже на то, чтобы добраться до общежития, Мин его у себя на диване укладывал, укрывая одеялом, которое из общежития притащил. Пусть Юнги и пытался в помещении не курить, но после пятой сигареты за два часа, плюет на собственные принципы, и закуривает, после чего очень воняет дымом. Хосок просто рядом спит, но старшему по - любому уже легче становится, и необъяснимое чувство тревоги отпускало, курить не хотелось. Он не беспокоился, что рыжий снова до трех ночи будет в зале сидеть, а потом плестись по тёмным улицам, морщась от холода. Тогда музыка сама из пальцев выходила, и новые строчки в голове одна за одной. И сидишь вот, пишешь, не останавливаясь, но вдруг слышишь какое-то бормотание, оборачиваешься, а там Хосок снова во сне что-то бессвязное бубнит, но не просыпается, и хорошо. А ты всё сидишь, смотришь на родное лицо, опущенные веки, плечи. Одеяло снова съехало. Подтягиваешь. Как Чон умудряется на этом узком диване ворочаться, Юнги не знает. Но продолжает вглядываться, ищет во внешности что-то новое, хотя изучил младшего вдоль и поперек. Этот высокий лоб, брови, контуры глаз, короткие, но пушистые ресницы, прямой тонкий нос, губы. Губы. Настолько красивые и притягательные, и эта родинка. Чертова родинка. Юнги не понимает, как и почему он еще не прикоснулся к ней. Тянет руку, почти касается, но снова останавливается. Как и много раз до этого. Страшно. Чего боится — сам не знает. Однако разворачивается, берет карандаш в руку, и дает чувствам литься на бумагу. Когда последняя строчка написана, расслабляется и откидывается на кресле. Берет исписанный и почерканный лист в руки, перечитывает снова и снова. Текст выходит хороший. С этим можно уже что-то сделать. А сейчас — спать. Очень хочется спать. Будит Хосока, хотя сейчас середина ночи, берет за руку, и они возвращаются в общежитие. Тот ничего не спрашивает, но смотрит с пониманием. Потому что заметил и лист со стихами, и недопитый кофе, и недокуренную пачку сигарет. Дописал, значит. Путь занимает десять минут, хотя вполне можно было дойти за пять. Но старший специально шаг замедляет, чтобы подольше свежим воздухом подышать. Так он себя убеждает. Хотя в действительности, держать за руку Хосока очень приятно и успокаивающе. Он нарочно идет медленнее. И даже не догадывается, что рыжий тоже. В общежитии тихо. Намджун снова в гостиной заснул, держа в руках блокнот. Они с Юнги опять поругались, и Ким уже почти неделю в студии не появляется, пишет в стол, но на контакт первый не пойдет. Тихо проходят мимо него, пытаясь не разбудить. В комнате темно и прохладно. Не включая свет, доползают до кровати-полторушки, и падают на нижний ярус вместе, прямо в одежде, засыпая в обнимку. Потому что сил ни на что другое, кроме как заснуть, не остается. И признаться, проснуться в обнимку с любимым человеком до безумия приятно. Чувствовать родные руки у себя на талии, прижимающие к себе — удовольствие просто неописуемое. Хосок просыпается первым, чувствуя себя на удивление отдохнувшим, пусть кровать слишком маленькая для них двоих. После того недопоцелуя в тёмном коридоре в полупьяном состоянии, они с Юнги не находились так близко. И поэтому он хочет как можно лучше запомнить эти ощущения, просто вбить себе их в память, чтобы было чем согреться, когда на душе совсем холодно. Но мышцы слишком затекли, и тот пытается их размять как можно аккуратнее и незаметнее, чтобы не разбудить старшего. Но, как назло, сон у того чуткий. Рядом послышалось шевеление, затем короткий вздох, и хватка ослабла. Но спустя мгновение рука вернулась на прежнее место, и даже притянула к себе крепче. В груди сладко защемило, и сердце стало отбивать ритм, как бешеное. Юнги это точно заметил. Младший замер, и вроде даже дышать перестал. Брюнет, наоборот, губами причмокнул, и глаза приоткрыл. Через минуту таки нехотя отпустил приятное и тёплое тело рыжего, и встал с кровати. Потянулся, а затем побрел куда-то в сторону ванной. На кухне шумел Намджун, заваривая чай. Из комнаты младших слышались голоса, но понять о чем был разговор было невозможно. Из душа парень вышел через несколько минут. Под дверью стоял Хосок, ждущий своей очереди. Взгляд парня скользнул по открытой шее, с которой стекали капли воды, падающие с мокрых волос старшего. Он держал в руках полотенце. Осмотрел рыжего незаинтересованно и сразу отвернулся, после чего направился обратно в комнату, на ходу вытираясь. Хосок проводил его взглядом и зашел в уборную. Облокотившись на раковину, тот посмотрел в зеркало. Взгляд его был немного уставший. Под глазами залегли темные круги, хотя спал он аж 5 часов. Мысли то и дело возвращались к Юнги. Места, где касались его руки горели, словно обожженные. Одновременно хотелось и избавиться от этого навязчивого чувства, и вернуть ощущение тепла от тех рук на коже. Хосок не понимал, что он чувствовал из-за произошедшего. Было приятно, но приятно до боли. И не сказать, что эта боль нравилась. В груди становилось тяжело, словно кто-то изнутри выгрызает внутренности, и чего-то не хватало. Хотелось больше. Хотелось просыпаться так каждое утро, чувствовать на себе чужие прикосновения, чужое присутствие. Но не кого-то там, а именно Юнги. А может, если совсем осмелеть, можно и поцеловать. Сначала легко, почти незаметно, просто прикоснуться своими губами к чужим. А потом… А что можно сделать потом, Хосок не думал. Мысли путались и размывались. Голос то и дело срывался, дыхания не хватало, язык заплетался, текст вылетал из головы. Парень у микрофона нервничал, теребил рукава, взгляд бегал от потолка к полу. Хотелось все бросить, просто выбежать из студии и разрыдаться. А потом может и напиться. Хосоку было невероятно стыдно, поднять глаза и посмотреть прямо на людей за стеклом не было сил. Он запустил пальцы в волосы и растрепал их еще больше, тяжело вздохнул и вышел сначала из звукозаписывающего бокса, а потом и из комнаты, сославшись на головокружение. Накидывая на ходу ветровку, которая уже вообще не грела, а была скорее для вида, он выскользнул из здания и присел на корточки. Дышать было как никогда сложно. Каждый вдох и выдох давался тяжко, словно его грудь что-то сдавило. И парень знал, что это не «что-то», а слова продюсера. Сочувствующие взгляды Намджуна и Джина. Встревоженные Чимина и Тэхена. Чонгук просто сидел, опустив голову. Юнги смотрел прямо, сложив руки. Понять, что было в его взгляде, Хосок не мог. Той секунды, что он смотрел на одногруппников, ему не хватило. Ноги вдруг перестали держать, он пошатнулся и опустился на землю, несильно стукаясь головой о стенку. От собственного бессилия и ничтожности было противно. Он ничего не может сделать хорошо. Он теперь даже не улыбается, и шутить не может. Танцует уже на автомате, по привычке отдавая всю энергию, но уже без прежнего огня. Намджун вчера подходил, спрашивал все ли с ним, Хосоком, в порядке. Потому что видно — он далеко не в порядке. Тогда он выдавил что-то похожее на улыбку, сказал, мол, всё хорошо, просто устал. Ким на него посмотрел с подозрением, но все же вернулся к читке текста. Потому что выпытывать у Чона что-то смысла не имело, излишняя трёпка только хуже сделает. Ясное дело, послушает Хосок только Юнги. Ещё Чимин каждый день подходит, смотрит жалостливо, и пытается разговор начать. Только не знает, что сказать и чем помочь, всё мнется на месте. Хосок его тоже жалеет, спрашивает первый как он себя чувствует. Чимин немного расслабляется, незаметно выдыхает и начинает рассказывать. Потом пытается спросить Хосока что случилось, но Чон просто переводит тему. Вот так вот неблагодарно реагировать на чужую заботу не хочется, но поделать он ничего не может. Потому что не знает, что сказать и как реагировать. Мысли то и дело разбегаются. Выбрать какую-то одну четкую он не может. Просто каждое утро заставляет себя встать, запихнуть в рот что-то съестное, собраться и пойти на тренировку. Или в студию. Делать хоть что-нибудь, лишь бы рой мыслей немного разлетелся, не слышать ничего кроме бита у себя в голове. Ночью такого сделать не получается. И несмотря на зверскую усталость, когда даже руки поднять не можешь, заснуть не выходит. То слишком холодно, то слишком жарко, то кровать слишком твердая, или подушка слишком низко. На самом деле, просто мысли навязчивые. Достаточно ли он делает ради своей цели? А какая у него цель? Когда-то он хотел просто танцевать, быть рядом со своими друзьями и семьей. А сейчас? Танцы уже не приносят удовольствия, хобби превратилось в работу. Очень тяжелую работу. Он начал замечать, что на ногах больше обычного выступают вены после тренировки, стал совсем бледный, жилистый, и тело не выглядит здоровым. Под глазами давно залегли темные круги из-за перманентной бессонницы. Он часто задумывается, что бы он делал, если бы не стал членом группы? Хосок постоянно возвращается в те времена, когда ещё не знал ничего о танцах, а просто жил как обычный парень. Это было очень давно, так что вспомнить много он не может, но упорно пытается. Вроде бы он хотел стать врачом, помогать людям. Его сестра тогда очень болела, так что он хотел вырасти и вылечить её. Болезнь через время удалось побороть, и желание со временем забылось. Интересно, смог бы он сейчас начать учиться на доктора? Помнится, химия и биология в школе ему очень нравились… Слезы сами по себе начали влажными дорожками бежать по щекам. Но легче не становилось. Почему-то резко накатило чувство одиночества, потерянности. Такое бывало раньше, но сейчас будто бы всё вылилось разом. В подобные моменты с ним всегда был Юнги. Он держал его за руку, отвлекал, успокаивал. Но сейчас его рядом не было, и осознав это, Хосоку стало в сотни раз тяжелее. В груди сдавило, дыхание вновь стало резким и рваным. Рука сама потянулась к горлу и сжала ткань куртки в районе ключиц. Накатило чувство необъяснимого страха и тревоги, парень задыхался от собственных мыслей. Панические атаки не были для него в новинку, но справляться с ними он так и не научился. Он резко ощутил холодный октябрьский ветер. Где-то далеко в помутнённом сознании послышался скрип двери. Он машинально повернул голову, всё ещё находясь в прострации. Юнги-хен стоял рядом. Взгляд его с более-менее спокойного переменился вмиг на тревожный. Он бросился к Хосоку, грубо захлопывая дверь. Рыжий тот час же вздрогнул от резкого звука. Невооруженным взглядом можно было заметить, что он дрожал всем телом. Брюнет поругал себя за невнимательность, сразу же отвлекаясь на парня. Схватив его покрепче за плечи, он потянул того вверх, на себя. Хосок был холодным, выглядел очень жалко, ноги словно ватные, и как только его подняли с земли, он непроизвольно завалился на Юнги. Только Чон вышел из комнаты, Мин забеспокоился, но решил подождать с минуту. Возможно, парню просто нужно было подышать и успокоиться, такое уже не раз бывало. Однако, через минуту в дверь никто не вошел, и Юнги, кинув напоследок что-то остальным (он сам толком не понял), бросился на выход. Пару недель Хосок сам не свой. Он не улыбается, не шумит, не бесит Юнги как обычно. Разговаривает только про работу, иногда подолгу молчит, смотря в одну точку. Спать уходит сразу же, как только приходит в общежитие. Юнги ведь обещал когда-то, что будет приходить ночевать домой? Не всегда, конечно, но приходит. Только Хосок почему-то разговаривать не торопится, обниматься не лезет, ведёт себя как-то отстранённо. Кивает только в знак приветствия. Мин беспокоится, но виду не подает. Зато много наблюдает. Видит, что остальные тоже перемену ощутили. Да и в доме тихо как-то стало. Говорить Юнги не умеет, так что иногда только за руку Хосока возьмет, пока остальные не видят, и чего-нибудь как начнет рассказывать. И руку поглаживает. А что делать дальше — брюнет не знает. Спрашивал, как Чон себя чувствует, случилось ли что-то. Тот только головой мотал, и просил дальше что-нибудь рассказать. Намджун ещё подходил, и очень толсто намекнул, что Хосоку может помочь только он, Юнги. И тогда старший не понимал, что нужно делать. Сейчас почему-то всё стало ясно, как белый день. Хотя на дворе уже поздний вечер. Он крепко схватил парня, удобнее укладывая его на себе, и прижал к себе так сильно, как только мог. Сейчас слова вылетали легко. И только желание помочь осталось. — Прости меня. Но Хосок не понимает, почему парень извиняется. Он хочет спросить его, хочет сказать, что он ни в чем не виноват, но дыхание спёрло, и слезы не останавливаются. — Я так виноват перед тобой. Рыжий только прижался сильнее. Чувствовать на себе родные руки, тепло, слышать низкий, немного хриплый голос было приятно, и дрожь понемногу успокаивалась. — Но сейчас ты не один. Я рядом. Слышишь меня? Ты не один. Я с тобой. Ты больше не будешь в одиночестве. Я буду рядом. Буду заботиться о тебе. Ты должен хорошо спать и есть. Не перегружай себя больше. И улыбайся. Улыбайся снова, я прошу тебя, я так люблю твою улыбку. Когда тебе плохо, приходи ко мне. Или звони, я сам прибегу к тебе и буду с тобой столько, сколько ты сам захочешь. Хосок, посмотри на меня. Он мягко отстранил от себя парня, и взял в руки его лицо. Утирая большими пальцами чужие слезы, он смотрел прямо в глаза. Они были потускневшие и помутневшие от слез. Смотреть на это было сложно. Юнги никогда не хотел бы больше видеть столько горечи в этих глазах. Пускай Хосок всегда улыбается, пускай громко смеется, раздражает, вешается на шею, издает странные звуки, кричит — но только не это. Только не надо столько боли, усталости, сожаления в глазах. Не надо плакать, дрожать в руках. Сам до конца не осознавая, что делает, он дотронулся своими губами к чужим. Они были соленые от слез и безумно мягкие. Через поцелуй хотелось передать весь трепет, всю заботу, переживания. Нежность с головой захлестнула Юнги. Отстранившись, он потянулся губами сначала к щекам, убирая влажные следы, потом оставил невесомый поцелуй на переносице носа, поочередно поцеловал уголки глаз. Затем брюнет снова обнял младшего, в этот раз уже не зажимая, но мягко и успокаивающе гладил по спине. Паника медленного отступала, в голове было на удивление пусто. Подобная ласка от Юнги убаюкивала. Слова, сказанные брюнетом, понемногу доходили до сознания. Хосоку становилось лучше. Уткнувшись в шею старшего, Чон медленно и тяжело выдохнул, будто выпуская всю боль. На него обрушилась усталость. Резко захотелось спать. Наконец, восстановив ровное дыхание, он смог говорить. — Пойдем домой. Юнги понимающе кивнул, пусть рыжий этого и не заметил. Написав Намджуну смс о том, что Хосок плохо себя чувствует, и они пойдут домой, он снова мягко оттолкнул от себя младшего, сразу же беря его за руку. Они направились обратно в общежитие, в этот раз намного быстрее, потому что на улице уже почти ночь, а Хосок одет слишком легко. По прибытию, Юнги сразу ведет того в ванную, умывает теплой водой, и переодевает в теплую одежду. Чон холодный как ледышка и снова молчит, смотрит куда-то вниз загнанно, иногда потирая глаза от усталости. Мин сам скидывает с себя уличные вещи, переодевается быстро в домашнюю толстовку со штанами. Укладывает Хосока на кровать, и сам ложится рядом, сразу же обнимая и накрывая их одеялом. Через минуту оба засыпают. Остальные приходят через час, пытаясь не шуметь. В комнату заглядывают, удостоверяясь, что все нормально. Некоторое время Хосок ходит задумчивый. Только теперь рядом с ним Юнги вечно таскается, держит всё время за руку, если ситуация позволяет. Кушают они тоже вместе всегда. И в студии теперь Юнги никогда не остается, домой приходит. Пусть в час, пусть в два ночи, но приходит. Ложится рядом с Хосоком, обнимает со спины, и облегченно выдыхает. На вопросы одногруппников отвечает размыто, мол, так надо. А Хосок чаще улыбается теперь, иногда даже балуется с мелкими. Чонгук, который скиншип ненавидит, к нему однажды обниматься лезет, и не отлипает очень долго, бормоча что переживал. Чимин тоже чаще подходит, говорит без смущения, рассказывает кучу всего интересного и шутит много. А Чон смеется. Намджун подходит как-то, по плечу хлопает и смотрит так понимающе и снисходительно. Джин готовит теперь намного больше, чем раньше, и все время Хосоку подкладывает еды в тарелку. Потому что негоже таким тощим ходить, ему силы нужны. Кто, как не он, будет остальным с танцами помогать? Потому что хореограф так не объяснит как рыжий. Тэхен как лип к Чону (когда-то), так и сейчас липнет, по-глупому шутит, и сам же смеётся. В целом, всё понемногу возвращается на свои места. Только Хосок теперь на Юнги совсем по-другому смотрит, как и Юнги на него. С неприкрытой любовью и трепетом. Хосок рядом с ним часто молчит, но такая тишина говорит намного больше, чем слова. Теперь желания не прячет, а подходит иногда и обнимает, остальных совершенно не смущается, и Юнги тоже. Как-то даже Хосок шепчет ему на ушко что-то, а у Юнги сразу лицо преображается, улыбка широченная, аж глаз почти не видно. И он целует Чона, будто в комнате никого нет. Словно во всем мире кроме этих двоих никого нет.