Кольцо Всевластия

Юрий, честно, пытается не злиться — ладно, окей, хотя бы не орать, — когда противный позер Никифоров хватает его за плечи и до боли стискивает пальцами, вглядываясь своими невъебенно-охуительными глазами. Руки на плечах становятся второй проблемой, когда эти глаза смотрят еще и по-волшебному очаровательно, и слишком, слишком, слишком близко. — Что надо? — Плисецкий не в духе, ясно? То, что Виктор соизволил обратить свой сильно зазнавшийся взор с манией величия и чрезмерными флюидами обаяния на него, Плисецкого, еще не благоволит хорошие вести, радужные кексы и признания о верной клятве служить испокон веков личным и только его, Юрия, тренером. Золото, если честно, которое Яков обещал хранить, как зеницу ока, Юру мало волновало — раздражал тот факт, что чертова свинья рядом ошивалась, улыбаясь во весь свой грязный рот. — Вот, — Виктор отпускает чужие плечи, и Юра, честно, с благоговением выдыхает, вдыхает и не ощущает, как кто-то все лицо обдышал своим до одури приятным и теплым дыханием. Никифоров берет в свою ладонь его, чуть надавливая пальцами, чтобы мало ли — Плисецкому не вздумалось рукоплескать от неожиданности. Виктор не признавал факта, что ему просто нравилось, когда эта своенравная возлюбленная в самого себя сволочь подчинялась каждому желанию. На чужую мягкую и холодную, бледную ладонь упало кольцо, снятое с пальца, и. Юра в ступоре, прищуриваясь, пытается понять, что это значит. Ладно бы Кольцо Всевластия преподнес на алой подушке, сгибаясь в три погибели и смотря с обожанием — что почти не отличается от правды, — или один из Камней Бесконечности; да господи, Плисецкому бы хватило даже письма из Хогвартса, парочку тысяч галеонов и тотального контроля над Слизерином. Но пока ладонь грел ободок сувенирного, вероятно, кольца — парного, ведь насколько Юрий помнил, такое же была на свинье, — он смотрел на эти чужие пальцы, обхватившие его ладонь. Чужие, длинные, охуенные пальцы, обоженька — хмуро выдохнул Юра, порываясь выдернуть руку, но получилось только дернуться, так как Виктор — вангуешь, сволочь, — резко уперся обратно ладонью в тонкое острое плечо под футболкой. Одной лишь. Футболкой. — Что это? — Юра не то, чтобы совсем не понимал чужих признаний, даже косвенных, даже намеков на признания — скорее, он понимал всегда и сразу, как искрится мнимой любовью чужой взгляд, — но тут был совсем пиздец какой сложный случай. Тут либо у Виктора проблемы с головой, либо это, он сам, того — на фоне выигравшего золота и ненависти к свинке. — Юра, — пылко выдохнул Никифоров. И замолк, поджимая тонкие губы и смотря на чужие бледные, очень бледные губы. Виктор сглотнул то, что вроде люди называют неудобством, волнением и страхом, что было несвойственно этому зазнайке двадцати восьми летнему, черти, пятикратному чемпиону. Однако и у Виктора случается конфуз. — Ты что-то хотел сказать? — Плисецкий, чистое добросердечное, не ржал, пока смотрел, как голубые и холодные, как лед, глаза Никифорова косились то на кольцо в ладони, то на собственную руку на чужом плече, которую расцепить было за гранью разумного, то на их ноги, и миллиметрическое расстояние между ними. Двадцать сантиметров — это пиздец как мало для Юрия, уважающего понятия границ личного пространства с этим садистом-мистером-самовлюблённая-задница-поехавшим-на-голову. Юра не смеялся, но очень дерзко ухмылялся, выглядывая исподлобья, прищуренным взором таких зачарованных глаз, будто лесная фея, повидав их, осталась жить в них навсегда, добавляя свой волшебный блеск. — Я, — затянул слишком долго Виктор, что вернуло серьезное, от всего отрешенное выражение лица Плисецкого, а сам Никифоров, замолкнув, в молчании уставился на всего Юрия. У которого проглядывались охренительного вида выпирающие ключицы, чьи тонкие пальцы от постоянно холода начинали подрагивать в его ладони, чье хрупко плечо под рукой уже затекло и устало, и Виктор уверен, если на него надавать, оно, суки, хрустнет и вывернется. — Если ты хотел извиниться, то лучше встань на колени, — это был блеф. Это был сущего рода самый наивный блеф, фраза, которую Юра сказал, как нечего делать, чтобы банально разбавить затянувшуюся атмосферу. Плисецкий, конечно, не против — хоть сто лет мог бы так простоять, то просто оглядывая по округе, то смотря глаза в глаза вместе с Виктором. «В гляделки, блять, играем». Сука, это же какой нужно чувствовать себя провинившейся маразматической тварью с заскоками сволочизма, чтобы всерьез опуститься. на колени. На колени. По телу Юрия мандраж прошел, хватая ту часть сознания, ответственного за правдивость происходящего за причинное место и проверяя функциональность и наличие багов. Все работало исправно. Плисецкий откровенно не верил, с распахнутыми в предсмертном шоке глазами феи озираясь на стоявшего, по-прежнему державшего его ладонь Виктора на коленях. Выпить бы, жаль несовершеннолетний, и прочие мысли, с примесью «прикурить бы», чтобы нервишки успокоились. — Так-так-так, страдающая Санта-Мария, давай уясним, ок? — Плисецкий вскинул одну руку, которую, слава Вальхалле, отпустили, и для надежности помахал ею перед лицом Никифорова, который продолжал стоять с серьезным, с наисезрьезнейшим до опупенности, до последнего рубежа и его же переступая, лицом. Вот черти. — Вик, я не греческий, не римский, не скандинавский, ни какой бы там ни было еще Бог, мне очень льстит, что ты у нас такой весь в раскаянии, хочешь извиниться, как я понял, зачем-то суешь кольцо, второе которое носит свинка, но, блять, Никифоров, не будь ослом, вытяни из своей прелестной задницы гордость до края Вселенной и вставай уже на ноги! — хотя левой, шальной, как императрица на ночном дожоре, мыслью он подумывал запостить это сие в Инстаграмм, чтобы уж точно и он не забыл, и мир не прекращал забывать. Это чувство, разливающееся в груди, было лучше, чем та золотая медалька, ведь рядом определенно точно не ошивалась свинка. — Я не хочу вставать, — Виктор приподнял одно колено, упираясь локтем в собственной бедро, потому что рука, державшая ладонь Юрия на чистом, уже не канавшем и иссякающим из себя последние оправдания упорстве невыносимо устала. А держать Юру хотелось и еще очень как. — Ты знаешь, что сейчас выглядишь не совсем как извиняющий человек? — Плисецкий своенравно поджал губы, сжимая и разжимая пальцы, прикасаясь к кольцу и разгоняя кровь, которая хоть и не добавит живости, но хоть кровоток в конечности нормализует. — Знаю. Так даже лучше. Давай ты сейчас заткнешься, а потом начнешь искрить остроумием и возмущением? — вопрос был, естественно, риторический, наполненный решимостью и приправленный малой толикой сарказма, очарования, обольщения. Что, собственно, если и действовало, то так нескончаемо плохо, ужасно, отвратительно, что Юра даже не трудился выражать брезгливость. А Виктор знал, когда тот строит из себя невесть что с очаровательной натренированной задницей. — О, Виктор вернулся, привет, а ты знаешь, кто был вместо тебя последние пять минут, а то мне кажется, бинарное расстройство твоей личности приведет не только к склонности к садизму, но и… — Виктор поднялся с колена, злобно шипя, дотягиваясь пальцами до чужого загривка, и до боли, не рассчитывая силу, сжал отросшие светлые волосы, которые на ощущения были охренеть какие мягкие. — Ты что удумал, сволочь? — прошипел Юрий, зубоскалясь и вырываясь, пока Никифоров вжимал в его эту чертову, гребанную, всегда не к месту стену. Ни двинуть, ни вдохнуть. И только смотреть, как голубые глаза искрятся. — Ты заткнешься или я тебя заткну, понял? Плисецкий нервно и резко повел плечами, предпринимая последнюю попытку, и сдался, оставаясь неподвижным. Да как тут не понять-то, а? Юра ничего не ответил, только шикнул, когда Виктор слишком глубоко выдохнул, опаляя дыханием его лицо — не сказать, что неприятно, но такими темпами у Юрочки подкосятся ноги. — Знаешь, послушный ты куда лучше, — Никифоров очаровательно усмехнулся той самой ухмылкой, когда предельно серьезен, но реальность надо чуточку разбавать смехом. Совсем чуточку. Потому что из-под губ проглядываются белые зубы, осточертеть, какими могут быть острыми, а глаза такие же серьезные — настолько две разные личности Виктора, что Юрий не может понять — это он один такой везунчик на «садистскую наклонность», или да. — Ладно, — Виктор взволнованно покосился влево, туда, где на ладони Юры лежало кольцо, а потом в осточертительные лесные глаза. — Это кольцо — оно твое, — Никифоров подумал, как бы не потонуть в этих глазах, ведь стальная крепость рушилась с незримой скорость света, а Виктору ну ни в какую, чтобы он под конец монолога был раскисавшей барыней. — Я признаю свою ошибку, говорю тебе — ты самое лучшее, что я видел на льду, — голос не вовремя дрогнул, пальцы сильнее сжались на тыльной стороне чужой ладони, напоследок, медленно соскользнули, поведя по руке до конца, и заставили это кольцо сжать. — Но эта ошибка — я думаю, именно она тебя подвигла развиваться, двигаться дальше, дала стимул, как ни странно, подогреваемый твоим гневом, что сопутствовал на протяжении всего пути. Юра, — ааа, Виктор плюнул на имени того, на кого пару дней назад не сводя глаз и не дыша смотрел, как завороженный, не слыша шагов Кацуки за спиной. Не слыша его голоса и не чувствуя его рук. А раз плюнул, то уже просто нет смысла — Плисецкий — мальчик умный, он видит, слышит и понимает гораздо больше других для своего возраста, и Никифоров чувствует себя чуть ли не педофилом, вспоминая свой и его возраст, но только все это гаснет на фоне задумчивого лица, вслушивающегося в каждое его слово выражения и чуть видно покусывающих губ. — Пожалуйста, если ты сможешь, прости меня, что так эгоистично, потакая своим желаниям, обошелся с тобой, почти что наплевав на обещание. Я ведь… ведь не исполнил бы его, если б ты не прилетел тогда. Дерьмовый из меня тренер, друг чертовски никудышный и признаваться и одновременно просить прощения я тоже не могу, — Виктора перебило на судорожный, нервный смех от накапливаемого волнения, но Юра, как ни странно, так не свойственно ему, когда его насилу, взаправду никто не держал, не вырывался, и Никифоров просто ласково касался, чтобы самому знать, что Юра рядом — в собственных руках. — Я даже расплакался, когда Кацуки мне сказал, что не хочет видеть меня своим тренером. А у меня тогда мысли были, что раз ему я не нужен, то куда я тебе — ты, Юр… ты слишком… весь такой… ух. И вах. Просто притягиваешь, даже несмотря, что бесишься и ругаешься, и обзываешься чем и кем только ни попадя, а еще помню случай, когда ты в меня коньком чуть ли не зарядил из-за неудачной шутки. Господи, шутка действительно была неудачной. Это так… сильно, так глубоко… я не знал, что ты, вот ты сам, засел у меня внутри, что туманным ощущения прилива вдохновения я, наверно, тупо, по-детски, глупо сбежал, боясь твоего осуждения, — Виктор судорожно сглотнул, отводя глаза куда угодно, даже на те ключицы, яремную впадинку и вообще просто проглядывающие плечи, которые хотелось… целовать. — Я бы сдох, если б ты тогда не приехал и не начал кричать о моем сволочизме. Изнывал просто, даже в то время, когда с Кацуки разрабатывали программу, когда смотрел, как он тренируется, вспоминал каждое твое движение — ты ведь так не любил тренировки, считал тратой времени, и каждая такая, на которую тебя посылал Яков, была просто потрясающей. Каждое твое движение. А потом эти отборы, переезды из города в город, знаешь, они были такие выматывающие, что я с ног валился и своенравно думал — а вот Юра мне сегодня даже ни в одной мысли не пришел. И чувствовал себя обманутым самим собой дураком. То твое выступление — поверь, оно было великолепным, — Виктор перешел на вкрадчивый хриплый шепот, дрожащими пальцами впиваясь в запястье и предплечье Плисецкого. — Я дышать не мог, осознавая, что ты сам не сделал ни вдоха в очереди прыжков и последовательности шагов. Меня тогда как тюкнуло по голове, я даже почти не слышал музыку, пытался уловить каждый твой взмах рукой. И ты побил мой рекорд, да. Черт, каждый из вас это сделал, а я думал, что мне — уже мне — нужно пытаться угнаться именно за тобой. Я рад, Юр, ты по праву заслужил это золото, а я последняя сволочь, да, с бинарным расстройством, обожающая, когда ты шипишь и плюешься ядом от этого моего состояния, которая тупо тебя не заслуживает. Прости меня. Виктор закончил, когда голос совсем охрип от сухости, когда даже держаться за Плисецкого — и что он все еще отходит от обилия информации, — становится слишком укоризненной дозволенностью, но отпустить его не было ни желания, ни внутренних сил. Никифоров пообещал, что это его первая и самая последняя проникновенная речь, если сейчас Юрий плюнет, рассмеется и уйдет. Точно последняя. Совсем отчаявшаяся. — Так… — Плисецкий нервно дернул запястьем, за которое схватились чрезмерно сильными пальцами, что даже ванговать не надо, предрекая завтрашний синяк, который придется поневоле чем-то прикрывать. Юра перевел удивленное, как и его глаза, как и он сам, дыхание, нервно посмеиваясь и улыбаясь. Обоженька, взъелось в его мозгу, что вообще произошло? — Ты так мне и не объяснил, причем тут кольцо? С какого хрена оно мне сдалось? Виктор косо и виновато посмотрел на золотистое, блестящее в свете колечко, понимая, что да, Кольцо Всевластия бы больше объяснило его чувства. Но за ним нужно лететь в другую страну, посещать туристическую экскурсию по холмам Шира, а уже потом, доходя до лавки с интересностями, купить Кольцо, иначе вообще зачем ехать? Никифоров об этом не подумал, да и он бы не успел. — Ладно, забудь, потом разберусь, — Плисецкий аккуратно вытащил руку их чужих пальцев и сунул кольцо в карман джинсов. С освободившейся рукой чувствовалось поистине наполовину свободно, хоть бабочкой порхай на Марс, жаль, что только в пределах сюрреалистичности. Эта ладонь легла Виктору на загривок, как ранее ладонь Виктора на его собственный, чрезмерно сожалея о потери шикарных длинных волос. Может быть, на старости лет, Никифоров все же согласиться на длинные волосы, м? Юра перебрал под холодными пальцами теплую кожу, вызывая табун мурашек и неверие ледяных глаз в ответ, провел по коротким в меру волосам, но желание схватить эту сволочь сентиментализм, такой несвойственный, все же победил, и Плисецкий слабо массировал кожу головы Виктора, ухмылялся дерзкими лесными глазами настоящей феи и ждал, пока один раскаявшийся полудурок сделает шаг вперед. Виктор сделал, поднимаясь ладонями по предплечьям к плечам и тонкой шее, чувствуя, как Плисецкий, напирая, разворачивает его спиной к стене, приникая ближе, поводя ногтями вниз, вдоль по шее, и явно ловя кайф от доминирования. — Вот сейчас я примерно разобрался. Значит, Кольцо Всевластия не предложишь? — Юрий хмыкнул в чужой рот, который до безумия. До безумия и нервов сводил с ума. Виктор пожал плечами, едко усмехаясь и быстро хватая чужой подбородок тонкими пальцами. Юра никогда не признается, насколько ему нравится этот взгляд, пока когти впиваются в острые позвонки на чужой спине и ведут вверх три глубокие царапины — в отместку за синяк. — Это кольцо всевластия только надо мной, — Плисецкий громко фыркнул, показывая язык, давая понять, как глупо прозвучала сейчас эта фраза — громкие слова не подтвержденные действиями и фактами. — Стой, не двигайся, — Виктор судорожно вздохнул, приоткрывая рот Юры сильным нажатием на подбородок против — почти что — воли. Смотреть на такое хотелось вечно — вот сейчас точно вечно, обоим — как загораются блики и искорки желания, и туманится разум просто от одного вида чужого грешного понукания. Виктор убил в себе бессмертную мысль, что между ними разница больше десяти лет, а Юра, между прочем, на это забивает. Глубоко и качественно, вдыхая и выдыхая с протяжным «ах», от которого колени дрожат, как у старика. Черт. С таким импотентом вечно не быть. «Да пошло оно», — он не святой архангел Михаил, скорее уж падший Люцифер; поводя языком по чужому шероховатому языку с надеждой вытрахать хотя бы рот этого дьявола, он слышит краем уха, когда казалось, даже собственное сердце, бьющееся, как у больного тахикардией, не слышимо, чужое чересчур тихое довольное, утробное мычание. Чувствует, как Юра телом вжимается в его тело, и черт бы побрал эти джинсы и штаны, которые нихуяшеньки не спасают. Виктор чуть не плачет, когда сжимает волосы на затылке Плисецкого, когда другой ладонью пытается остановить себя от желания до синяков сжать чужую — почти что полностью принадлежавшую ему, — задницу и просто млеть от удовольствия, что малолетняя потаскушка сейчас так не двусмысленно поддается бедрами. — Это издевательство, определенно, — судорожно шепчет Виктор в коротком промежутке, прежде чем его самого затыкают, накрывают ладонь, что находится на слишком личном месте и давят. Сука, надавливают, охренительными глазами, которые безвозвратно убивают всякую надежду на глоток чистого воздуха и ритм нормальной жизни, говоря — только попробуй сейчас что-то вякнуть. И Никифоров сжимает, как хочет, как хотел до этого и как будет хотеть потом, мнет и исследует, вытрахивает языком и губами всякую первичную оральную девственность, опасаясь, что не выдержит и вторично лишит ее Юрия сегодня вечером. Принудительно, если того позволят, жестко и глубоко.