You got me in a crazy position
14 февраля 2017 г., 12:46
И упало каменное слово, На мою, еще живую, грудь «Реквием», отрывок «Приговор», Анна Ахматова
Я сидела на диване и смотрела на пол, рассматривая замысловатые завитки на плитке и думая обо всем, кроме одной мысли, которую мне стоило озвучить сейчас, вновь чувствуя ту гребаную дыру внутри. Она вдруг стала меньше размером и не такая всеобъятная, но она была там и высасывала все в своем обычном режиме. И это не укладывалось в моей бестолковой голове. Как? Как я могу порой не чувствовать того, что гложет меня изнутри, а потом вовсе задыхаться от безысходности и давать ей засосать себя в свою гребанную холодную и мрачную бездну? — Что изменилось? — Шепард подал свой голос, разрушая продолжительно тишину, что образовалась в комнате. — Ты уже полчаса сидишь и смотришь в пол. — Наверное, ничего не изменилось, — ответила, все так же уставившись на пол, у меня не было желания смотреть ему в глаза и давать мысленный отпор, когда он будет на меня наседать. — Просто не могу осознать происходящего, в голове не укладывается, и я чувствую себя какой-то фальшивой и ненастоящей, отчего становится тошно. — Эва, я не могу вытягивать из тебя предложения клещами, если ты не настроена сегодня говорить, возможно, нам стоит перенести сеанс? — Если мы перенесем, станет еще хуже и все труды пойдут насмарку. — Я сделала короткий вздох и подняла глаза к потолку, часто моргая, надеясь спрятать непрошеные слезы, которые вырвались наружу, застилая все передо мной. Мне было противно от самой себя, я не могла понять саму себя, свои мысли и действия. Сначала я думаю одно, делаю другое или наоборот — я будто сама с собой в диссонансе живу. — Я ничего не понимаю, я уже потеряла ход своих мыслей и просто по инерции качусь дальше по дорожке, которую выбрала. И мне страшно, и я боюсь, что будет дальше. Я не могу. Мне кажется, я не выдержу всего этого давления, непонятности и полного бреда, которого намешала вокруг себя. Господи! — наклонилась вперед и закрыла лицо руками, прижимаясь к коленям, понимая, что я не могу остановить слезы. Меня начало трясти, и громкие всхлипы эхом отражались от этой стены, которая казалась мне пристанищем. Я рыдала, уткнувшись в свои ладони. Я дала волю чувствам, которые прятала, слепо веря, что мне стало лучше. — Я не могу, я просто не выдерживаю этого. — Эва, просто говори. — Мне мерзко от самой себя. — По телу пробежался холодок, и это напугало меня, ведь я правда с остервенеем говорила об отношении к самой себе. — Я чувствую себя подделкой, грубой фальшивкой, которая лишь играет в игру, которую придумала сама, а депрессии никакой нет — это просто плод моего воображения. — С чего ты так решила? — Почему я иногда даже забываю об этом? А иногда просто умираю от этого? Как я могу жить двумя жизнями одновременно? Как я могу быть больной и здоровой одновременно? Как я могу испытывать подобие счастливого покоя, одновременно чувствуя себя опустошённым трупом, которого забыли положить в гроб? Я омерзительна. — Опиши, когда ты это поняла. — Какое это имеет значение? — я не решилась поднять лицо и еще сильнее прижалась к своим коленям, чувствуя солоноватый вкус на губах. — Прямое. — Быстро ответил Шепард, и его голос звучал тверже, чем обычно, будто его вообще не волновало, что его пациентка впадает в истерический припадок. Ах да, тут же есть медсестра у которой под рукой всегда есть шприц с димедролом, кажется. — Это не игра, Эва, это болезнь, которую мы с тобой лечим, и когда появились новые мысли, это не значит, что это твои собственным мысли или что ты так на самом деле думаешь, это просто еще один симптом, с которым мы должны бороться. — Не знаю, когда заметила, — ответила я, наконец-то найдя в себе силы, и выпрямилась на диване, уставившись своими затуманенными и застланными слезами, глаза посмотрели куда-то на пятно перед собой. — Даже если брать, что случилось недавно, когда я правда была обычной, я совсем не думала и не помнила о дерьме, что со мной творится, и то, что происходит сейчас идет в разрез с тем, что с происходит со мной. Как в один день я могу быть счастливой, в тот же день жалеть, что не умерла давным-давно? — А почему бы и нет? С чего ты взяла, что такого не может с тобой произойти? Ты сама себе придумала, как должен вести себя человек, который болен депрессией, и человек, который счастлив и испытывает покой. Сейчас у тебя происходит когнитивный диссонанс личности: ты напугана, и это нормально, значит, наше дело идет вперед на улучшения. — Как это можно считать улучшением? — я грубо вытерла свои слезы и со злобой посмотрела на доктора, который, кажется, вообще игнорировал мои слова и вообще не слушал меня, выдергивая некоторые слова из контекста. — Депрессия — это не такая болезнь, когда попил таблеточки и почувствовал облегчение или даже полностью вылечился. К сожалению, вылечившись однажды, ты не можешь быть уверен, что этого с тобой не случится снова. — Я не понимаю! — Эва, болезнь всегда будет с тобой, иногда она будет проявляться сильнее, как сейчас, а иногда она просто будет рядом, но ты не будешь ее чувствовать. Нет гарантии, что ты поправишься на сто процентов. И поэтому ты правда можешь ощущать это все в один день. Сначала ты счастлива, тебе кажется мир полным красок, плохие мысли не посещают твою голову, а потом что-то происходит, что-то мимолётное, простое, на что даже обычный человек не обратит внимание, и ты уже снова видишь, как мир теряет краски, как он становится серым и неприглядным, это изнуряющая, как ты говоришь, черная дыра снова начинает движение. — Хотите сказать, я никогда не смогу от нее избавиться? Я так и буду всю жизнь пить таблетки и ходить по психиатрам? — Вероятность есть. — И Вы просто сейчас будете готовить меня к этой жизни? — я почувствовала, как слезы снова текут по моему лицу, как сжалось сердце от горя, которое шло за осознанием своей обреченности и не способности принять все это как есть. Приговор. Это мой гребанный приговор. — Господи, — простонала я, снова сжимаясь по полам, прижимаясь вплотную к коленям. Я хотела кричать от безысходности, мне хотелось орать во все горло, мне было так больно, что я начала задыхаться от этой боли, что стала разрывать меня изнутри на куски грубыми жёсткими движениями, не щадя меня. Я прикусила губу, чтобы не завыть во все горло, пальцами сильно во что-то вжимаясь, я упала на колени с дивана, нервно покачиваясь из стороны в сторону. Слышала только свои рыдание, которые были пропитаны горем и болью, от которой я не смогу избавиться. Теплые руки прижимают меня к себе, я пытаюсь вырваться, потому что не хочу ничего чувствовать, не хочу вообще иметь отношения к этому всему. Мне было горько и больно, я уже готова была сорваться на крик, но я не могла. Крик будто затих внутри, его проглотила черная дыра, которая увеличилась в разы, она разрасталась, не оставляя мне места для себя самой. Она победила, а я умирала с горя на полу у психотерапевта, разрываемая эмоциями, которые слишком явственно чувствовались во мне. — Мне больно, — заплетающимся языком проговорила, отмахиваясь от рук, которые так и норовили схватить меня. — Я не хочу такой жизни, я не хочу. Я не смогу. Меня схватили руки и заставили замереть на месте, потом острая боль в плече, и я полностью ушла во власть темноты, отчего захотелось кричать еще больше, ведь так хуже…так намного хуже.***
Тот же день. Когда я проснулась, с трудом открыла глаза и почувствовала странное облегчение от того, что я дома в своей кровати и все случившееся казалось страшным сном, просто очередной кошмар, который мучал меня по ночам, когда я оставалась одна — редко, когда рядом спал Крис. — Но это не было сном, — тихо пробормотала я, снова чувствуя, как по лицу стали бежать слезы. В больнице мне вкололи успокоительное, и я спала там без снов, просто спала. Когда я проснулась, доктор Шепард лично отвез меня домой, чтобы убедиться, что я не брошусь под колеса или еще что-то в этом роде. Этого он не озвучил, но это было понятно без слов. Он вручил мне пакет с новыми препаратами, — они что-то должны были со мной делать, — но я не вникала в его слова, мне хотелось поскорее забраться в свою постель и уснуть. Что я и сделала, когда он наконец-то разрешил выйти мне из машины. Не оглядываясь назад, я зашла в дом, закрыла дверь на все замки, сбросила ненавистную ветровку, кинув ее на пол, пошла в комнату, кинув куда-то таблетки, не собираясь ничего сейчас пить. В комнате, закрыв окно на замок, я придвинула туда книг, чтобы даже не было видно силуэтов, которые могли пробиваться из-под пленки, если кто-то захочет рассмотреть: Нура, Исак или Крис — а я не хочу никого сейчас видеть, от этого станет еще хуже. Я отключила телефон и, избавившись от одежды, голышом юркнула под одеяло, заматываясь в кокон, дав наконец волю слезам. Сейчас я не чувствовала то чувство обречённости, когда у меня случилась припадок на сеансе. Не знаю, что мне дали, — а это скорее всего было успокоительное, которое вроде как работало, — потому я вообще ничего не чувствовала, я просто плакала, как плачу сейчас. Просто идут слезы. Когда действие успокоительного пройдет, я смогу понять, что это слезы обиды, слезы горя, слезы безысходности. Заявление Шепарда, что я, может быть, никогда от этого не излечусь, что моя депрессия будет всегда со мной, просто не будет сильно проявляться, оно убило меня на повал. Я держалась за эти сеансы, за эту терапию в надежде, что если буду все выполнять и буду хорошим пациентом, то это все пройдет, и я вылечусь, все будет хорошо, а теперь, когда он убил эту надежду и веру, что теплилась в моей груди и давала мне некий толчок к действиям, он этим просто убил меня. Рано или поздно он сказал бы мне об этом, но я не была готова к этому сейчас, когда я была отвратительно мерзкой по отношению самой к себе, я не была готова услышать это. Я не готова была лишиться надежды — вот так вот. Я вообще не готова ни к чему. И теперь после его слов действия, которые мы предпринимали, план лечения, который продумывали неделями, сейчас все это казалось глупым, нелепым, идиотским смешным и абсолютно ненужным. Что мне делать теперь? Утром я проснулась, зная, что у меня есть четкий план на сегодня, что каждый мой день расписан и построен с учетом плана моего лечения, а сейчас я вообще не знаю, что мне делать. Что мне делать? Как мне теперь с этим жить? Как мне с этим строить свое будущее, которое легким эскизом обрисовалось в моей голове? Где я уезжаю в Берген, поступаю в новую школу, завожу «правильных» друзей, где я поступаю в университет, в котором на одном из собраний встречу свою любовь, которая сначала покажется просто приятным время препровождением, а потом окажется чем-то большим и перельется в любовь, которая додержится до конца обучения… Как я могу кого-то полюбить? Как я смогу обречь кого-то на тяготы в лице вечно притворяющейся меня? Это будет ужасно. Подтверждением служит Исаак, который страдает от приступов своей матери. Он ее любит и ненавидит одновременно, этого не говорит, но так думает и чувствует, я это вижу. Возможно, видят все, но молчат. Я не хочу такого, где тот, кто меня любит, будет и ненавидеть. В чем проблема? Живи одна! Но и одна я не смогу. Для того чтобы справиться со всем этим, мне нужен был кто-то, и это был Крис, в обществе которого я забывалась, потом резко вспоминала, когда оставалась одна. По этой причине я чувствовала себя фальшивкой и обманщицей, которая придумала себе болезнь и сама от нее страдала, но после заявления Шепарда все встало на свои места и от этого мне не стало лучше, мне стало хуже! То, о чем говорил Шепард, проявилось уже сейчас. Болезнь не проходила, она просто уходила на задворки и наблюдала за тем, как я строю свою жизнь без нее, думая, что она отступила, когда та, тихо посмеиваясь себе под нос, потирала маленькие ручки в сладком предвкушении. И это было всегда. Всегда, когда мне казалось, что стало лучше. Всегда, когда казалось, что я на шаг ближе к выздоровлению. А теперь все это потуги выглядели смешно: то, как я использовала Криса, то, как старалась не быть «собой», а другой, которую я придумала — честная, открытая, сострадательная, веселая и смелая, а не нюня на первом году обучения, которая собиралась переводиться в другую школу после парочки идиотских угроз в мою сторону. Я идиотка, которая верила в светлое будущее без этого, в которое мне помог верить Шепард. Я идиотка. Идиотка, поверившая в хороший конец.***
Четверг, день перед репетицией. Спустя шесть дней я нашла силы выйти из дома, и то только до парка, и то только зарывшись в капюшон толстовки, чтобы не спрятаться от мира, а чтобы спрятать этот мир от меня, чтобы он ножом не полоснул по сердцу, которое было разбито, растоптано и уничтожено. Я вышла из дома, чтобы снова спрятаться в том месте, где любила гулять в детстве, которое казалось мне волшебным, и сейчас мне очень хотелось того детского восторга и веры в хорошее,. Но, когда я пришла на место, когда подсветка включилась и когда пейзаж стал таким, каким я его помнила, я испытала горькое разочарование, которое черным ядом разлилось внутри, отравляя каждый орган. Даже когда я с Крисом была здесь в последний раз, мне на душе было теплее и уютнее, чем сейчас, и, к сожалению, случилось то, чего я так боялась. Мое место потеряло для меня сказку. Глубоко вдохнув сырой воздух, сильнее зажалась в капюшон и закрыла глаза, медленно проваливаясь в легкую дрему, что было легко, ведь сонливость была побочным эффектом новых лекарств. Я так и не собралась с силами для субботнейшей репетиции Криса, которому была нужна, и уж тем более к его концерту. Но я не могу его подставить, не буду Шепардом, который сначала дает надежду, а потом ее отбирает. Хочу или не хочу, но я должна пойти на репетицию и потом на концерт, а там будь что будет. Я уже не хочу ничего ни от Криса, ни от себя, ни от кого-либо еще. Ведь смысл чего-то желать, если этого не будет? Если есть вероятность провала и горького разочарования? В воскресенье я освобожу Криса от себя. Я скажу, что он может быть свободен.
Примечания:
Ты поставил меня в неловкое положение.
