Не то, чем кажется

      Граф Джироламо Риарио проснулся в отвратительном самочувствии. Точнее, в первый раз он проснулся в таком состоянии, что и самочувствием-то трудно назвать: тошнота, жажда, головная боль — всё перемешалось настолько, что себя он осознавал кое-как. Попытка приподняться привела к тому, что его чуть не вывернуло; а потом, обнаружив пристроенный рядом на кровати фарфоровый тазик, он всё-таки опустошил желудок. В голове не было ни единой связной мысли, даже той вполне естественной, что пьянство — грех. Очень кстати пришлась фляга с водой, потом тазик снова был использован не по назначению (потому что, кажется, был умывальным)…       При втором пробуждении его самочувствие могло считаться скверным. Со сломанной ногой определённая доза боли становится постоянным спутником, но в это утро ныли, казалось, все мышцы сразу. А воспоминания о вчерашнем вечере, как он ни напрягал память, оставались смутными — и не внушающими оптимизма.       Ничуть не помогало то, в чьей каюте (в чьей постели!) он находился и в каком беспорядке пребывала его одежда. Попытки привести мысли в порядок только усиливали головную боль, однако постепенно он сумел собрать из разрозненных фрагментов целостную картину.       …В долгом плавании да Винчи скучал. Бронзовая голова не занимала всё его время, а бесплодность усилий в её починке то и дело вызывала приступы раздражения — флорентийский гений маялся от скуки и дурного настроения, и его друзья уже просто-напросто бегали от него, насколько это возможно на борту корабля.       В отличие от Зороастра и Нико, Риарио не знал да Винчи достаточно хорошо, чтобы точно понимать, когда пора исчезнуть. К тому же с его травмой «исчезать» куда как сложнее. До недавних пор он вообще почти не вставал с койки, чтобы не повредить срастающуюся кость, а теперь передвигался неторопливо и опираясь на уродливую помесь трости и костыля. Лестницы же оставались пусть не непреодолимой, но весьма неприятной преградой.       Впрочем, неспособность вовремя убраться его мало тревожила. Да Винчи требовался не собеседник, а слушатель, на которого можно выплёскивать безумные идеи пополам с досадой, и он не замечал, что «слушатель» на самом деле почти не слушает, уставившись неподвижным взглядом ему за спину и пересчитывая изъяны на досках переборки, как чётки.       …а посреди монолога вдруг прозвучало — не очень даже в тему: «Выпьем, граф?».       Где только да Винчи откопал бутылку? Поразительно, как на корабле после месяцев в море могло отыскаться спиртное. (Впрочем, с сумасшедшего гения сталось бы собрать в трюме самогонный аппарат.)       Риарио бы, наверное, не стал пить, но этим вечером нога болела особенно сильно — хотелось отвлечься.       В бутылке оказалась граппа. Не лучшего качества и обжигающе крепкая — первый пробный глоток огнём прошёлся по горлу, заставляя жалеть о своей поспешности. Он подумал о том, чтобы отставить кружку и посоветовать да Винчи поискать другого собутыльника, но… казалось, что хмель может подарить облегчение, дать хоть иллюзию свободы от боли и тяжёлых мыслей. Он ничего не сказал. Молча, одним жестом поддержал тост «о благополучном возвращении домой», зная, что это не про него, и выпил.       Сработало: половины кружки хватило, чтобы боль в ноге отошла на задний план. К сожалению, он на этом не остановился.       Сейчас, сидя на чужой постели и пытаясь привести в порядок разворошенную одежду, он не мог вспомнить, зачем да Винчи, что-то экспрессивно объясняя, схватил его за руку. Зачем тот расхаживал по каюте и после не вернулся на своё место, а прислонился к краю стола, задевая бедром его локоть; пил прямо из бутылки, потому что куда-то задевал свою кружку; снова что-то рассказывал — слова потерялись в запутанных алкоголем дебрях памяти, — снова сжимал его руку, встряхивал за плечо, вплетал пальцы в волосы, заставляя запрокинуть голову, и требовал: «Посмотри мне в глаза». Теребил завязки рубашки, а Риарио было только смешно, что пьяный художник никак не может справиться с простым узлом.       …и жаркие руки, касающиеся непозволительно откровенно.       Риарио, наверное, был слишком пьян и слишком измучен попытками оставаться на плаву, — потому не оттолкнул сразу. Он сейчас ясно вспомнил мгновения, когда колебался между недоумением, зачем отталкивать, и знанием, что нужно это сделать. Рассудок растворялся в хмельном тумане, и никак было не понять… Да ничего не понять.       …хлестнуло изнутри злое и ядовитое: «Распутная тварь», — хотя он не отдавал себе до конца отчёта в значении слов.       В ответ — смех: «Даже если и так», и смех сбивал с толку.       «Я ничего не сделаю против твоей воли», — тёплый и мягкий шёпот над ухом, а через несколько мгновений — пахнущее хмелем дыхание на губах.       «Скажи, чего ты хочешь».       А он не мог говорить.       Воспоминания смазывались, не давая понять, что и зачем он делал, что и зачем с ним делали…       Однако его состояние сейчас говорило само за себя.              Тяжело опираясь на костыль, он выбрался из каюты на палубу и привалился к переборке рядом с дверью. Блики солнца на воде заставляли щуриться и, казалось, усиливали головную боль; громкие голоса матросов гулко и неприятно отзывались в висках. Он решил, что передохнёт немного — и уйдёт к себе в «каюту»: сейчас крошечный полутёмный закуток казался вполне привлекательным местом. А корабль жил своей жизнью, и никому не было до него дела.       …никому, кроме да Винчи.       Тот спустился с юта, где толковал о чём-то с парой матросов, возмутительно бодрый и полный энтузиазма. Остановился рядом с ним, оглядел с неясным выражением в глазах и спросил:       — Как самочувствие?       Риарио в вопросе явственно мерещилась издёвка. Как вообще он смеет спрашивать?..       — Отвратительно, — процедил он сквозь зубы. И, не сдержавшись, бросил со смесью злости и отвращения: — Содомит проклятый, ты всё-таки меня поимел! — на язык просилась одна только брань, он с трудом обошёлся относительно пристойным оборотом. Сухой шёпот царапал горло, он не мог говорить громче — но, пожалуй, и не стоило.       Адресат его и так услышал.       Да Винчи окинул его слегка недоумённым взглядом. Чуть нахмурился, быстрым движением взъерошил волосы и ответил вполголоса:       — Не вернуться ли нам в каюту? Не думаю, что всей команде стоит знать, какого рода претензии ты мне предъявляешь.       — Они узнают что-то новое? — саркастически усмехнулся Риарио.       — О тебе — несомненно.       Он покачал головой — от нескольких произнесённых фраз во рту вдруг стало ужасно сухо, и идея сказать что-то ещё вызывала отвращение.       Да Винчи выждал немного и повторил:       — Пойдём в каюту. Тебе, наверное, сейчас очень хочется пить, — и это прозвучало даже сочувственно.       Если бы Риарио не испытывал действительно сильную жажду — вряд ли позволил бы увести себя с палубы. Да Винчи потянул его за собой, придерживая больше за рубашку, чем за предплечье, но он стряхнул его руку через несколько мгновений — в столь прискорбном состоянии, в каком находился, не смог отреагировать быстрее. Позор для умелого фехтовальщика, каковым он себя небезосновательно считал.       Проклятый флорентиец махнул рукой — мол, располагайся, — а когда он сел на стоящий у стены сундук, вручил ему кружку с тепловатой водой. Риарио пил жадно, захлёбываясь, а кружка чуть не выскользнула из рук. Когда он отставил её, подбородок и рубашка на груди были сплошь мокрыми.       Да Винчи тем временем уселся на другой край сундука, вытянув ноги и откинувшись на переборку, и как только кружка опустела, заговорил:       — А теперь давай ещё раз. В чём проблема?       — Проблема? Ты… — назвать бы, наверное, его снова «распутной тварью», но сейчас эти слова не ложились на язык.       Вдруг всколыхнулась глупая обида. «Ты сказал, что ничего не сделаешь против моей воли. Но сделал. Я не давал согласия». Столь странное ощущение: «обида» была чем-то, неподобающим цепному псу Ватикана. Чем-то детским — хотя его детство казалось таким далёким, что он его почти не помнил и не мог сказать, действительно ли тогда чувствовал нечто подобное.       — Ты склонил меня к содомскому греху, — сухо и ровно произнёс Риарио. Так это звучало… нет, не лучше, но меньше цепляло эмоции. Как обвинение в суде. Но в суде этот безбожник сумел отвертеться.       — И что, теперь желаешь повторить?.. — да Винчи повернулся и подался вперёд, бесцеремонно сокращая расстояние между ними, так что казалось, ещё немного — и ядовитый полушёпот можно будет ощутить кожей. Но через полмгновения он отодвинулся и тряхнул головой: — Нет, хватит этого фарса. Я не знаю, что ты себе надумал, Риарио, но вчера я тебя ни к чему не склонял… не склонил, — уточнил он после короткой заминки. — Я не некрофил, знаешь ли. И мертвецки пьяные тела меня не привлекают.       — Да неужели? — дозу яда в интонациях Риарио почти не контролировал. Как этот развратник смеет лгать, глядя ему в глаза? — А моя одежда?       — Что с твоей одеждой? Если ты думаешь, что я запомнил такие детали, ты меня переоцениваешь, — хмыкнул да Винчи с долей иронии, и это только подстёгивало злость Риарио. — Мне досталось не меньше половины бутылки.       Но на этот раз он не дал злости выхода. Лаконично и равнодушно — как доказательства в суде — перечислил «детали». Его эмоции только забавляли собеседника, а значит, он будет держать их в узде.       — Рубашка отчасти на моей совести, — без всякого смущения признал да Винчи после недолгой задумчивости. — А штаны у тебя были развязаны, надо полагать, потому, что ты, уже чертовски нетрезвый, ходил по нужде. Я тебя придерживал за шкирку, чтобы ты не свалился за борт, но чтобы одежду привёл в порядок — уж извини, не проверил, — добавил он с тенью насмешки.       Простое и в какой-то мере складное объяснение; Риарио, кажется, припоминал попытку выйти из каюты, когда прискорбно долго не мог совладать с дверью…       Что же, да Винчи не врёт? А зачем ему врать? Уж точно не потому, что стыдится своих действий. Этот, наоборот, похвалялся бы тем, что соблазнил «ватиканского праведника».       И ничего не стыдится. Признаёт ведь, что склонял к разврату… но не склонил.       Риарио чувствовал себя глупцом. Почему он так легко поверил, что впал во грех и поддался порочным устремлениям да Винчи?       (Не потому ли, что действительно поддался бы, не окажись доза алкоголя чересчур ударной?)       К его грехам не прибавился ещё один. Но с тем, как тяжелы были эти грехи, подобная мысль могла вызвать лишь горькую полуулыбку. Он, наверное, должен был бы испытать облегчение, но чувствовал только всё ту же неизбежную опустошённость. Какая, по сути, разница?       — Уж лучше бы я свалился за борт, — пробормотал он бездумно, медленно сжимая и разжимая пальцы. Собственная глупость, приведшая к ошибочным заключениям, казалась чуть ли не более постыдной, чем предполагаемая содомия. Ведь в глупости он мог винить только самого себя.       — Твоё безразличие и даже стремление к смерти начинает меня беспокоить, — отметил да Винчи, снова повернувшись к нему и пристально всматриваясь в его лицо.       — Я не стремлюсь к смерти, — ответил Риарио всё так же почти бездумно. Он не хотел поддерживать этот бессмысленный диалог. Стоило бы встать и уйти, но необходимость шевелиться казалась неизъяснимо отвратительной.       Да Винчи вдруг приложил ладонь к его лбу и недовольно нахмурился — а затем, обхватив его голову ладонями, заставил чуть наклониться и коснулся лба уже губами. Сообщил обеспокоенно:       — У тебя жар, — прежде, чем Риарио успел возмутиться. Снова он реагировал слишком медленно, слишком увяз в своих мыслях, почти позабыв, что рядом кто-то есть. — В связи с чем?.. Плохо, это никуда не годится. Возможно, алкоголь был не лучшей идеей.       — Не моей идеей, стоит заметить, — хмуро ответил Риарио.       — Прости, — но судя по тону, да Винчи ничуть не чувствовал себя виноватым, его мысли были полностью заняты чем-то иным. Он потребовал вдруг: — Дай мне проверить, как срастается перелом.       — Не вздумай больше ко мне прикасаться.       На лице его промелькнуло недоумение.       — О чём ты?       — Учитывая твои пристрастия, я не желаю, чтобы ты до меня дотрагивался. Во избежание, — добавил Риарио язвительно.       — Что?.. — да Винчи выглядел искренне удивлённым; определённо, его мысли так перескакивали с предмета на предмет, что недавний разговор уже был отодвинут на задний план. Потом он чуть нахмурился — задумался. — Я обещаю, что буду действовать исключительно как врач. Риарио, если ты не хочешь остаться хромым, а то и хуже того, нужно проверить, как идёт заживление!       Здравый смысл подсказывал, что приступ лихорадки может означать, что рана, казалось бы, поджившая, опять воспалилась. Но не всё ли равно?.. Всё в руках Господних.       Странно было думать, что ему самому это более безразлично, чем да Винчи. Тот протянул руку, будто собираясь сжать его предплечье — но не коснулся.       — Ради Бога, прояви здравомыслие.       — Не поминай имя Господа всуе, — машинальный и бесполезный ответ.       — Почему же «всуе», очень даже по делу — убедить тебя. Знаешь, Риарио, я могу позвать Зо и Нико, сказать им, что ты не в здравом уме из-за лихорадки, и они помогут мне привязать тебя к койке, чтобы провести осмотр…       — Ты действительно считаешь, что это принесёт больше пользы, чем вреда? — с непонятной горечью усмехнулся Риарио. Разговор стремительно скатывался к абсурду (разговор, который по-хорошему вообще не стоило начинать). Флорентиец ведь всё равно поступит так, как считает нужным. Как всегда…       — Нет. Потому и пытаюсь уговорить тебя.       …Но не стоит ли ему действительно проявить здравомыслие? Должен ведь хоть кто-то здесь его проявлять.       — Ладно, художник. Можешь считать, что уговорил.       В конце концов, его рассудок сейчас не затуманен алкоголем (только слабостью и головной болью), так что, если «врач» позволит себе нечто неподобающее, Риарио ясно будет знать, что следует сделать.       Да Винчи пересадил его на кровать, сказав, что там светлее — что вполне соответствовало истине, — и занялся повязкой: осторожные, бережные касания пальцев. Пока даже не к открытой коже — через ткань, но всё равно прикосновения ощущались необыкновенно чётко.       (Эти руки ласкали его, распаляя и соблазняя, и ему не достало сил отказаться.)       Но сейчас в действиях да Винчи не было ничего подобного. Врачебный осмотр, не более того. И это… успокаивало. Злость на него и на самого себя постепенно отпускала Риарио, уходила на второй план, хоть забыть до конца вряд ли было возможно.       Да Винчи что-то неразборчиво шептал себе под нос, осторожно снимая повязку, осматривая рану, обтирая кожу влажной тканью. Бережные прикосновения почти не причиняли боли — не больше, чем было бы привычно и неизбежно. Риарио не спрашивал о результате, движимый смутным нежеланием нарушать непонятную хрупкость момента.       Наконец да Винчи заключил:       — Я ожидал худшего, учитывая, что тебя снова лихорадит.       — Что теперь?       — Я сменю повязку, а дальше — отдыхай и постарайся меньше напрягать ногу. Сам знаешь, — он с досадой вздохнул, — лекарств почти нет. Можешь остаться здесь, так будет удобнее, чем в той каморке, которую ты по недоразумению называешь своей каютой…       — Нет. Там я, по крайней мере, могу быть в одиночестве.       — Что ж, воля твоя.       Позже, когда повязка была наложена, Риарио отказался от дальнейшей помощи и, опираясь на костыль, сам дошёл до закутка, который и правда мало походил на каюту, но имел одно неоспоримое достоинство — его не нужно было ни с кем делить. На том, что да Винчи пошёл за ним, держась в шаге позади, он предпочёл не заострять внимания и, хоть не желал о том думать… испытывал горькую и едкую, будто морская вода, благодарность. Ведь сейчас, случись ему споткнуться и упасть, он вряд ли смог бы сам подняться на ноги.

21 - 24.12.2016