Не то, чем кажется

      Риарио стоял на юте, опираясь на фальшборт, и бездумно оглядывал морской простор. То, что он не чувствовал ни головной боли, ни головокружения, способствовало непривычно приподнятому состоянию духа.       Несмотря на нехватку лекарств, лихорадка выпустила его из цепких лап. Он не понял, в чём была причина нового всплеска болезни; возможно, при перевязке (последние недели, так как ему стало лучше, он справлялся с этим сам) он каким-то образом занёс в ещё не до конца зажившую рану грязь? Да Винчи тоже предположил подобное, потому настоял, что и дальше будет исполнять обязанности врача — пациент был не слишком доволен, но не нашёл весомых причин отказаться.       До недавних пор Риарио мало задумывался, как ему уже надоели болезнь и слабость, надоело нуждаться в чьей-то помощи — в помощи проклятого флорентийского безбожника! — но когда лихорадка снова уложила его на несколько дней в постель, такое состояние ощущалось особенно невыносимым. А помещение, где он обитал, выглядело как результат ошибки в планировке, просчёт пьяного инженера или плотника: непонятного изначального назначения закуток, в котором вмещается только длинный сундук, он же койка, остаётся немного места, чтобы пройти, и нельзя выпрямиться в полный рост. Не то место, где хочется пребывать безвылазно, но только лёжа он чувствовал себя более-менее терпимо, так что выходил, опираясь на стену и костыль, лишь по естественной надобности. Еду ему приносил Нико, который был достаточно тактичен, чтобы обойтись без лишних комментариев; и, к сожалению, да Винчи, когда осматривал рану, его примеру не следовал.       Однако сейчас, когда Риарио выбрался наконец на свежий воздух и не страдал больше от головной боли, даже появление здесь же да Винчи с бутылкой в руках не слишком его раздосадовало.       — Пить с тобой я больше никогда не буду, — просто предупредил он, убедившись, что уходить тот не собирается.       — А зря. Свою норму я знаю, твою теперь тоже, так что в следующий раз получилось бы лучше…       Риарио чуть не спросил, «получилось бы» что. Но понял сам через мгновение, и из-за этого понимания его душевное спокойствие дало трещину. Он бросил со злостью и досадой:       — Содомит, — хотя лучше было бы промолчать, не выдавая, как произнесённая с незлой насмешкой фраза задела его. Не удержавшись, смерил да Винчи тяжёлым взглядом искоса — легкомысленно-расслабленный вид только подогревал раздражение.       Тот развёл руками в наигранном удивлении:       — Оправдан.       — Перед судом, но не перед Господом. Ты знаешь правду, и я тоже.       (Правда — в бесстыдных касаниях и горячем дыхании на коже, в стуке сердца под ладонью и тихом смехе.)       — Вряд ли Богу, даже если он существует, нужны мои оправдания.       — Богохульник, — он снова ответил одним словом, будто резким уколом меча. Вот только такая атака вряд ли могла достичь цели.       И не достигла.       — Какой есть. Переубеди меня, — поворачиваясь к нему и чуть подаваясь вперёд, выдохнул да Винчи жарким шёпотом, — если сможешь.       В это мгновение Риарио ненавидел его особенно сильно, потому что «переубеди меня» звучало слишком похоже на непристойное предложение. Только проклятый флорентиец мог вывернуть слова о вере и Боге — да пусть даже о богохульстве — в непристойность!       Ему пришлось призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы не отшатнуться от бесцеремонного вторжения в личное пространство и ответить сдержанно, с лёгкой тенью насмешки:       — Предпочитаю не браться за дела, в которых нет надежды преуспеть.       Только после этого он переступил с ноги на ногу, будто разминая затекшую конечность, и вместе с этим чуть сдвинулся в сторону, таким образом восстановив дистанцию, которая казалась ему если не комфортной, то хотя бы терпимой.       — Так легко сдаёшься? — рассмеялся да Винчи. — Не узнаю тебя, Риарио.       — Ты вообще не знаешь меня, художник.       Он сам не мог с уверенностью сказать, что знает себя. Никогда и не пытался узнать, это было ненужным, лишним, только помешало бы цепному псу Ватикана выполнять свой долг. А сейчас… он не хотел видеть то, что путешествие на край света заставило его увидеть.       — Может, и так, — задумчиво пробормотал да Винчи и, к большому облегчению Риарио, на этом умолк. Правда, не ушёл: остался стоять, опираясь локтями на фальшборт и рассеяно обводя взглядом горизонт.       Риарио раздумывал о том, чтобы уйти самому, но необходимость спуститься по лестнице вскоре после того, как он по ней поднялся, вызывала изрядную досаду. Хоть ему и стало лучше, корабельные крутые лестницы всё ещё доставляли трудности. В том, что он решил подняться на ют, была некоторая доля упрямства, и это же упрямство стало виной нежеланию уходить. Он не станет сбегать от да Винчи, пусть тот и ведёт себя невыносимо.       Тот тем временем неторопливо проговорил с оттенком насмешки над самим собой:       — Чуть не забыл, зачем я сюда вышел…       Риарио знать не хотел, зачем — если вообще была какая-то цель, кроме как донимать его то ли глупыми шутками, то ли проявлениями своей развратной натуры.       Тот же, не замечая, как его «собеседник» недовольно поджал губы, пару секунд повертел в руках бутылку — и, размахнувшись, бросил её за борт. На том успокоился, провожая её взглядом.       Резкое движение рядом невольно привлекло внимание, так что Риарио повернул голову в инстинктивной попытке понять, что происходит и чем это ему грозит. Пусть острота его рефлексов за время болезни несколько притупилась — но всё же он поймал себя на том, что не только мгновенно среагировал на движение, но и перехватил поудобнее костыль. Глупо, на самом деле.       — Зачем? — вопреки недавним размышлениям и здравому смыслу спросил он, потому что даже на фоне всех выходок да Винчи вышвыривать в море то ли мусор, то ли выпивку, хотя, кажется, бутыль всё же была пуста, — довольно-таки странный жест.       Художник ответил с готовностью, как и обычно, когда дело доходило до его странных изобретений и идей (Риарио ничуть не рад был тому, что теперь знает про это «обычно»):       — Узнать, куда принесут её волны и течения. Я вложил внутрь записку на итальянском и латыни с просьбой нашедшего отправить послание Леонардо да Винчи во Флоренцию. Конечно, велика вероятность, что она пропадёт в открытом море, или её никто не найдёт, или нашедший будет неграмотен, или не будет знать языка… но я ведь ничего не теряю.       — Кроме бутылки.       — Кроме бутылки, — согласился да Винчи, усмехаясь непонятно чему. — Но от пустой от неё мало толку.       «А от полной был один вред», — мог бы сказать Риарио, но не сказал.