Не то, чем кажется

      Ночью по правому борту остались огни Корсики, и теперь «Страж» приближался к Пизе.       Риарио стоял у фальшборта, неотрывно глядя на приближающийся берег. Скоро каракка бросит якорь в порту, и многомесячное путешествие закончится там же, где началось.       …как будто ничего не изменилось. Но, скажи он так, это было бы ложью от начала и до конца.       Единственное, что он действительно мог бы назвать неизменным — Книга Листьев остаётся недостижимой. Но его отношение к тому не осталось прежним; в общем-то, ему уже было безразлично, что там будет с Книгой.       (Ещё бы да Винчи убедить, что это вещь из тех, что можно искать, но не стоит находить…)       Они с да Винчи всё так же от случая к случаю беседовали и спорили: о вере, о праведности, о науке и познании и даже об искусстве, в котором Риарио разбирался недостаточно, — к последней теме художник порой привлекал Нико, полагая, что тому будет полезно. Всё так же часто не сходились во мнении, но в несогласии неким образом находили удовольствие. «Разнообразие точек зрения только подчёркивает разнообразие и многоцветие картины мира», — говорил да Винчи. Риарио считал, что без некоторых еретических идей картина мира вполне обошлась бы, но не возражал.       Он всё ещё прихрамывал, но да Винчи утверждал, что вскоре и хромота пройдёт: тщательно и осторожно ощупывая место травмы, говорил, что кость уже достаточно прочна, а мышцам нужно ещё немного времени, чтобы полностью восстановиться. Кончиками пальцев гладил рваные очертания шрама и добавлял что-нибудь, к медицине отношения не имеющее, зато в меру (а то и не в меру) двусмысленное. И можно было либо возмущаться, либо отшучиваться — чем дальше, тем более Риарио предпочитал второе.       Не потому даже, что это проще. Нет, скорее сложнее, но…       Сложности давали хоть какой-то смысл. Хоть иллюзию.       Впрочем, чем дальше, тем сильнее иллюзия обретала плоть – это пугало его, но куда менее, чем могло бы раньше. До… всего.              «Страж» швартовался к причалу: на палубе суетились матросы, на них покрикивали Веспуччи и боцман, имя которого Риарио за всё плаванье так и не озаботился узнать. Там же маячил Зороастр, от которого было больше болтовни, чем толку.       Чем сейчас занят да Винчи, он не сомневался: пытается перетряхнуть и собрать весь хаос, что развёл в каюте за время плаванья. С помощью Нико, который на этот раз ускользнуть не успел, да и вообще, это прямая обязанность ученика — помогать в таких делах своему учителю.       Ему же нечего собирать; все его вещи — при нём.       Осталось всего ничего — сойти на берег. И всё вернётся на круги своя.       Сейчас, в одиночестве стоя на носовой палубе и оглядывая шумный порт, Риарио чувствовал иррациональное сожаление. Естественно, путешествуя в море, желать достигнуть суши — однако он не испытывал ни радости, ни облегчения. Скука долгого пути уже не казалась утомительной, и ему не хотелось покидать замкнутый мирок на борту корабля, где каждый день похож на предыдущий, если только не меняется погода, где нет вариантов, лишь прямая нить — ну, настолько прямая, насколько позволяет навигация имени да Винчи, — между начальной и конечной точкой путешествия. Здесь он сумел привести в порядок мысли и вернуть себе хоть тень душевного покоя. Несмотря на то, что проклятый флорентийский богохульник то и дело пытался его покой нарушить.       Несмотря на — или благодаря тому? Не стоит, пожалуй, врать себе. С тем, чтобы лишать себя покоя, он отлично справлялся сам, а да Винчи… отчасти прикладывал к этому руку, но не только.       Шторм изменил что-то. Мысль, что они могут вообще не достигнуть берегов Италии, неизъяснимым образом принесла облегчение. Зачем думать о том, что дальше, если «дальше» может не быть? Но с того дня, как на горизонте показались Геркулесовы столбы, он неотступно размышлял о том, что его ожидает.       Что ему остаётся теперь? На земле Италии никто не ждёт его.       Отправиться в свои владения, в которых он был всего один раз с тех пор, как получил их вместе с графским титулом*? Можно подумать, что там он кому-то нужен. К тому же и титул, и землю ему вручил Сикст IV — и отнимет так же легко, как дал. Как же иначе.       Его жизнь неразрывно связана со Святым Престолом. Без Церкви он… никто.       У него просто нет выбора, не так ли?       А предполагать иное — поддаваться иллюзиям. Сколько уже раз он напоминал себе, что не имеет права на самообман — и всё же позволял себе слабость? Что ж, теперь сама реальность напомнит ему об этом.       Господь да будет милостив к нему, потому что ждать милости от людей (от отца) не стоит.       Он слишком погрузился в свои мысли, потому не заметил, что уже не один.       — Вот и всё, — сказал да Винчи вполголоса, заставив его вздрогнуть. Тот остановился рядом, опираясь на фальшборт так, что почти касался его локтя. — Не верится, но мы всё же достигли берега.       «Вот и всё», — про себя согласился Риарио. Он не хотел отвечать — ни к чему повторять очевидное.       За океаном, перед лицом смерти, они оказались союзниками. Но это Италия, где он принадлежит Ватикану, а проклятый художник — Флоренции. (Леонардо да Винчи не принадлежит никому и ничему.)       Не нужно говорить о том, что и так…       — Что же, — да Винчи взмахнул рукой широким жестом, указывая куда-то между грудой бочек и лотком с несвежей на вид рыбой, — теперь нас ждёт Флоренция.       — Нас? — Риарио не сдержал удивлённого возгласа, потому что если и ожидал что-то услышать — то не это. Отведя взгляд от шумных и грязных причалов Пизы, посмотрел наконец на собеседника.       — Разумеется. Неужели ты считаешь диспут о Господе, познании и грехе законченным? — насмешливо поинтересовался тот, очевидно понимая, сколь полно завладел его вниманием.       Риарио на несколько мгновений прикрыл глаза, чтобы не видеть этой дерзкой полуулыбки. Содомит проклятый. Что он делает, как одними только интонациями заставляет обычные слова звучать двусмысленными намёками?..       Чем болен он сам, если не может (не хочет?) пропустить эти намёки мимо ушей?..       Отправиться в Рим к Сиксту IV или поехать во Флоренцию с сумасшедшим гением, считающим то, что Риарио до сих пор не оказался в его постели, упущением, которое нужно исправлять?       Отдаться на милость Сикста или отдаться развратнику да Винчи. Замечательный выбор. Можно ещё пойти и утопиться.       Что есть худший грех — самоубийство или содомия?       Поймав себя на том, что всерьёз задумался над этим исключительно несвоевременным вопросом и склоняется к тому, что содомия, по крайней мере, оставляет куда больше вариантов и возможностей, граф Джироламо Риарио пробормотал себе под нос «Господи, прости меня» и ответил:       — Меня Флоренция не ждёт и, полагаю, предпочла бы никогда больше не видеть. Но ей придётся потерпеть.

декабрь 2016 - март 2017

*Так и не разобралась до конца с титулом и наличием земельных владений у Риарио) В сериале, если не ошибаюсь, звучит только титул. Исторически к 1478 году он «Conte del Bosco», то бишь, граф (дель) Боско. А ещё синьор Имолы, но Имолу он получил в качестве приданого Катерины Сфорца, так что в рамках реальности сериала она, пожалуй, отпадает (было бы забавно, окажись он таки женат на Катерине… но всё же нет.). Остаётся это самое загадочное Боско… в Италии есть несколько деревень с таким названием. Но что было в 15 веке — хз. Будем считать, что где-то оно есть.