Не то, чем кажется

      Через окно в каюту сочился сероватый предутренний свет. Наверху, на палубе, перекликались голоса, притом поминая Господа и нечистого в таких выражениях, что Риарио предпочёл не вслушиваться.       Они до сих пор живы. Он столько раз уже оказывался на грани смерти — но то почти болезненное облегчение, когда опасность позади, всё равно оставалось столь же острым, как в первый раз, когда он, тринадцатилетний, сорвался с крыши. Однако радости он сейчас не чувствовал: стоит ли вообще радоваться, что его жизнь продолжается, — лишь облегчение за гранью здравого смысла.       Было бы проще, если бы это существование завершилось так. Ведь оказаться жертвой стихии — не грех. Было бы проще, но…       Нет, он не хотел этого. И вчера его молитвы о спасении — за них обоих — были искренними.       Что ж, они живы. Короткая благодарность еле слышным шёпотом стекла с губ, завершаясь лаконичным «Аминь».       Да, так. Всё правильно.       Уделив же внимание не только самой идее, что не иначе как чудом «Страж» пережил шторм (похоже, без серьёзных потерь), но и окружающему пространству, он обнаружил себя так близко к краю постели, что стоило удивиться, как не оказался на полу.       Впрочем, удивление быстро уступило место иным эмоциям.       Да Винчи лежал, цепко обхватив его правой рукой за пояс и уткнувшись лбом куда-то в рёбра; почти поперёк кровати — ноги хоть и полусогнуты, но свешиваются с края.       Риарио поискал в себе праведное возмущение ситуацией, однако не нашёл.       …возможно, потому, что пальцы художника стискивали только его рубашку, а жест больше походил на стремление защитить или найти защиту, чем на непристойные порывы.       Под головой шуршала бумага: многострадальные карты неведомым образом заменяли ему подушку, хотя вчера, определённо, лежали в стороне. Он с долей злорадства стряхнул их на пол (потому что там они и оказались бы рано или поздно), а потом запустил пальцы в растрёпанные волосы да Винчи и слегка потянул:       — Эй, художник.       Через мгновение дошла неуместность подобного жеста — и кольнуло опасение быть понятым неправильно. Он ведь всего лишь хотел разбудить. Так почему не потряс за плечо или хотя бы не ткнул пальцем в бок (хотя это тоже отдавало неуместной фамильярностью)? Он убрал руку, надеясь, что во сне тот не поймёт и не обратит внимания на движение.       Да Винчи пробормотал что-то невнятное, в чём смутно просматривалось «дать ещё поспать». У Риарио мелькнула мысль, что если тот сейчас назовёт его именем какой-нибудь своей любовницы — будет смешно. Или, может быть, досадно.       — Да Винчи, проснись, — не внял он просьбе оставить в покое. (В это была некая справедливость, потому что его проклятый флорентиец обычно в покое не оставлял.) — И можешь уже отпустить меня — падение на пол мне больше не грозит, — этого он в первую очередь и хотел; оставайся да Винчи на другой половине кровати, он бы не стал его беспокоить. Пускай не испытывал возмущения, но всё же… всё же лучше, если положение изменится.       Тот шевельнулся, ещё полусонный. Разжал пальцы на ткани рубашки и, убирая руку, протащил ладонь поперёк его живота.       Спрашивать, а какого, собственно, чёрта, Риарио не стал. Вряд ли ему понравился бы ответ; знать, за какую из любовниц (а то и любовников!) да Винчи спросонья его принимает, совершенно не хотелось. Равно как и думать, что тот осознаёт, с кем рядом находится — и в насмешку позволяет себе вольности.       Пришёл в голову глупый и смешной вопрос: что надо говорить, когда просыпаешься с кем-то в одной постели? По правде говоря, такого опыта у него не имелось (на «Василиске» койки были слишком узки для двоих — сейчас не стоит вспоминать); на земле у костра, на полу в застенках, ещё Бог знает где — всё-таки другое. Правда, он не смог бы внятно объяснить разницу.       Что-нибудь сказать, пожалуй, всё-таки стоило. Но не желать же доброго утра? И не сказать ведь «благодарение Господу, мы живы», пускай именно это он думает? Ни то, ни другое не выглядело уместным.       Да Винчи приподнялся на локте и посмотрел на него через свисающие на лицо пряди волос. Удивления в его взгляде не было: определённо, он вполне осознавал, кого должен увидеть.       — Уже утро? — спросил он хрипловатым после сна голосом.       — Полагаю, да.       Тусклый сероватый полумрак мог с равным успехом быть как предутренним, так и вечерним, но выглядело невероятным, чтобы они проспали целый день.       — Бурная выдалась ночка, — тряхнул головой да Винчи и сел, потирая синяк у основания шеи; когда и обо что ударился — оставалось загадкой.       Это, определённо, звучало и выглядело непристойным намёком. Таковым и являлось, можно не сомневаться.       Риарио осознал, что ему всё равно. Если да Винчи нужны намёки, вольности, глупости — пускай.       Он криво улыбнулся:       — Можно сказать и так. Господь преподал тебе урок, художник: на рабочем месте должен быть порядок, — вспоминая вчерашние судорожные метания по каюте, не удержался от подколки.       — Воздай ему за это хвалу за меня — у меня всё равно не получится достаточно искренне, — усмехнулся да Винчи в ответ. Можно не сомневаться: он не впечатлён и этот урок, как и многие другие, легко позабудет. — Уж прости, но благодарности я не испытываю — что-то из моих вещей могло пострадать необратимо.       — С тем, сколь сильным был этот шторм, сохранность вещей — последнее, о чём стоило бы беспокоиться. Главное, что мы выжили — милостью Божьей.       — Божьей — или волей слепого случая.       — Ты можешь хоть сейчас не богохульствовать?       — Что в моих словах показалось тебе богохульством?       Риарио промолчал — не было ни сил, ни желания спорить.       И разве не может быть случай проявлением Божьей воли?..       Вместо этого он сказал то, что, возможно, не стоило бы произносить вслух:       — Я рад, что ты был… рядом.       — Я тоже, — тихо ответил да Винчи, и ещё тише добавил (его слова почти заглушила бранная тирада боцмана, казалось, под самой дверью): — Заглядывать в бездну в одиночестве — худшее, что можно придумать.       Риарио мимолётно подумал, что, кажется, занимался этим большую часть своей жизни. Но о том мог только молчать.       (И не думать, что кое-кому молчание может сказать больше, чем слова.)       Да Винчи, похоже, и не ожидал ответа. Полуотвернувшись, он потёр ладонями лицо и, пальцами расчесав волосы, заново увязал их в хвостик; небрежно оправил сбившуюся во сне рубашку. Поднялся на ноги и только чуть покачнулся, подстраиваясь под движение корабля.       — Ну, жить можно, — оптимистично заключил он. — Пойду, погляжу, что там и как.       Риарио тоже не отказался бы узнать, что происходит на палубе, но, несмотря на несколько часов сна, чувствовал себя слишком усталым и разбитым, чтобы что-либо предпринять.       К тому же качка, хоть и не шла ни в какое сравнение с той, что была ночью, всё же оставалась достаточно сильной. Он не был уверен, что сможет куда-либо добраться без инцидентов. Это да Винчи всё нипочём, а ему… неприятно думать о своей слабости, но глупо игнорировать факты; ему ведь очень повезло, что он не лишился ноги, а то и жизни — в тех условиях рана не могла не воспалиться. Последствия ощущались до сих пор.       — Ты не возражаешь, если я ещё посплю здесь?       — Спи, — согласился да Винчи, который уже перебрался к столу и шуршал откуда-то извлечёнными листами. Вопреки тому, что подумал Риарио — похоже, его «что там и как» означало сохранность вещей и бумаг.       Пусть так. Сейчас у него не было никакого желания настаивать, чтобы художник оторвался от своих записей и сходил «на разведку». То, что ничего не происходит, лучше всего показывает, что всё хотя бы относительно в порядке.       Так что он собирался спать. Поворочался, устраиваясь поудобнее, потому что тело немного затекло, и закрыл глаза.       Однако прежде, чем успел он задремать, от стола донеслось задумчивое:       — Какое разочарование: только буйство стихии смогло уложить тебя в мою постель, да и то — без толку.       Голос да Винчи не понижал, так что можно не сомневаться: хотел, чтобы его услышали. Что ж, ищущий да обрящет.       — Жизнь полна разочарований, да Винчи, — наставительно, хоть и не слишком разборчиво ответил Риарио, потому что лежал, уткнувшись лицом в согнутый локоть, а поднимать голову было неохота, — их следует принимать с христианским смирением. И, надеюсь, это не повторится.       — Стихия или постель? — усмехнулся тот.       Учитывая, что он всё ещё лежал в этой самой постели, и ничего ужасного не происходило, Риарио промедлил с ответом чуть дольше, чем было бы благоразумно:       — И то, и другое, разумеется.       — …ничего не могу обещать.       Риарио неожиданно сильно пожалел, что на кровати нет подушки. Запустить ею в этого нахала было бы весьма удобно.