Ловушка для Ворона

Наступила осень, ранняя, промозглая и слякотная. С утра до вечера небо в густых, бестолковых тучах. Время от времени моросит дождь, холодный, серый, вредный. Земля превратилась в какую-ту непроходимую липкую жижу. Стены домов, скользкие, гадкие, точно тело только что выловленной, распотрошенной рыбёхи. Радомир не любит осень. Особенно такую. Особенно после неурожайного лета, когда скорая зима грозит непременными голодом и болезнями. Вот и сестра Уда уже восемь дней не встает с постели. Завяли розы на щеках и осыпались серым смертельным пеплом, яркие звёздочки огоньки в глазах вспыхнули сжигающим пламенем. Целитель сказал — не поможет здесь уже ничего, видно сами добрые духи хотят забрать светлую душу Уды к себе. Только глупости все это. Зачем добрым духам Удина душа? Им что других душ недостаточно? А эту пусть оставят... Мать уже ничего не делает, только сидит у постели сестрицы, да гладит ее белокурую головку. А у самой взгляд пустой, неподвижный, и лицо такое, точно маска, даже у деревянных статуй в святилище духов и то больше жизни в прискорбных ликах, если можно, конечно, назвать это нечто ликами, лицами, да хоть чем-то. Недаром их вырезал одноглазый Эттин. Отец... Да отца дома почти не бывает: или нужно на базар отвезти немного зерна, что удалось с большим трудом выделить на продажу (без денег тоже ведь никак, дань наместнику надо чем-то платить), или на охоте — мясо и шкуры добывает, или по дрова — в этом году летом заготовить не успели. Теперь майся под дождем! Радомир всё порывался помочь, но отец сказал строго, что мал еще, чтобы за матушкой присматривал. А как ему за ней присматривать? Носи дрова, топи печь, вари скудную похлебку, да пытайся этой похлебкой накормить мать, такую же смертельно-серую как сестрица. Вывести бы матушку из затхлых комнат, отвести к реке, к любимой заводи. И ничего, что трава пожухла, а солнца из-за туч не видно. Хоть бы воздухом свежим подышала, но не позволяет, ругается, да плачет все... И жених Удин, Орник, не приходит. По началу вон прибегал с теткой Арной, гостинцы приносил, а как услыхал, что умирает невеста нареченная, так словно ветром и унесло. Только зачастила к нему в гости Эрна, Удина подруга лучшая, красавица писанная, косы русые с руку каждая. Эх, выдрать бы эти косы ко всем духам бездны! Да и что толку в красоте, коли девка дура? Не везет Орнику с невестами, хотя, каждый купец товар по себе выбирает. Радомир сидит у окна. Ему кажется, что кругом всё серо, холодно и пусто. Только старухи в черных накидках молятся рунным камням возле своих домов. С утра должно быть молятся. Вон, черные свечи в их ладонях уже догорают. И как не гаснут, ветер же такой на улице? А раньше он любил ветер. Здорово мчатся на лошади к отцу в поле в ветреный день. Или учиться с братом стрелять из лука. А ветер сильный, постоянно стрелу уносит в бок, Адрик смеется. Теперь вон брата на войну забрали, а он забрал с собой Вислоухого. Жалко Вислоухого. Коняга-то так и не поймет, за что его живодёры, на кровавую бойню отправили. И грустно как-то, и непонятно отчего. Неожиданно для себя Радомир понял, что не может больше оставаться дома, бегать вокруг плачущей матери, смотреть из окна на траурных старух, убивающихся по погибшим на войне сыновьям. Это хуже, чем провалиться в трясину, барахтаться в мутной жиже, которая льется в нос, в рот, забивает легкие. Ведь ничего же не случиться, если его не будет пару часов. Отец до позднего вечера не приедет, а он к тому времени успеет домой вернуться и похлебку сварить. А больше ничего и ненужно. Никто не спросит как он провел день, не будет больше разговоров за вечерним столом у зажженного очага, шуток, смеха. Этого уже давно не было, как Адрик ушел воевать, так больше и не было. Так что ничего страшного. А на улице всегда становится легче, так уж добрые духи повелели. Хоть деревня Синие Камни и была очень бедной, считалась затхлым и безнадежным местом, но Радомиру в его неполные девять лет сравнивать было особенно не с чем. Да и судя по рассказам везунчиков, вернувшихся с войны живыми, пусть и калеками, все королевство за последние десять лет превратилось в одни большие Синие Камни, или даже хуже. Нет, конечно хуже, мальчик передернулся, вспомнив рассказ одноглазого Эттина об огромном многолюдном городе, на развалинах которого пировали стаи волков. А ведь жители так и не успели выбраться перед осадой, даже женщины и маленькие дети. Правда, пытаясь немного смягчить тяжесть своего рассказа, Эттин добавил в конце, что большую часть трупов унесла река, ибо обезумевшие люди в страхе перед захватчиками бросались с городских стен... Страшно. Ему часто снится один и тот же безнадёжный сон: выгоревшая дотла земля, небо серое, точно засыпанное пылью, меч, воткнутый в землю как-то криво и труп брата с выклеванными глазами. Огромный ворон деловито копошится в животе Адрика, радуясь трапезе. Брат с ног до головы покрыт кровью, Радомиру начинает казаться, что и весь мир вокруг красный. Вдруг птица поднимает голову и внимательно смотрит на мальчика опаляющими угольями глаз, из ее зловонного клюва свешивается темный кусок плоти. Птица взлетает, черные крылья закрывают пепельное небо. Что-то падает в руки, что-то теплое, липкое, но быстро остывающее. Хочется бросить это на мертвую землю, развернуться и убежать, глотая слёзы и ветер, но он опускает глаза вниз, на трясущиеся руки, которые сжимают исклеванное сердце брата. Радомир кричит и просыпается. Обычный финал для кошмара. Только вот нет теплых материнских рук, и ласкового голоса, чтобы его утешить, да такими снами лучше ни с кем и не делиться, особенно с матерью. Стараясь поскорее выгнать отвратительные воспоминания из головы, мальчик внимательно оглядывает улицу, в надежде увидеть кого-нибудь из ребят, с кем можно переброситься парой слов, поиграть, или, на худой конец, кого можно было бы позадирать, того же Никима Кругляша, Орникова брата. Но никого нет, только длинная извилистая пустая улица, сжатая с двух сторон домами, покосившимися, с крышами, устланными палой листвой. Не все в порядке с этими домами: где крыльцо прогнило, где дверь на одной петле держится, где и ступенек не хватает. А что делать: нет крепкой мужской руки, - всех война забрала, да никого не вернула. А кого вернула, от тех уже помощи никакой. Отца Радомира только по счастливой случайности не взяли, хотя это как посмотреть, можно ли хромоногость назвать счастливой? − Это что же ты тут делаешь? Почему отцу не помогаешь? - под сенью старой гнилой липы с верхушкой, обломанной молнией, в тени легко было неприметить Изольду страрую каргу, уродливую и злую, носящую яркий цветастый платок, даже когда другие не снимали траурных накидок. Сидит, поглядывает хищно, на кривую клюку опирается. Да, и угораздило же его так попасться, пуговицы вместо глаз! От Изольды просто так не уйдешь. − Батюшка в лес по дрова уехал, велел за матушкой приглядывать, а она уже уснула, вот я и решил во двор выйти, - выпалил мальчик, осторожно пятясь и старая не глядеть в лицо старухе. − Хм, вот значит как. Это что тебя отец за сына не считает? Как девчонку оставил дома кашу варить да пол подметать, - Радомир вспыхнул от обидного замечания, сами собой сжались худенькие, крепкие кулачки, −или — продолжала карга, глядя насмешливо, − случаем, дорога в лес не через двор Аки-ткачихи проходит, а? − и расхохоталась громко, злобно, так что Радомиру даже спорить с ней расхотелось, да выступившие было слёзы на глазах сами высохли. И правда, чего с этой злыдней спорить? Ей только в радость заставить кого-нибудь плакать. А он отцу верить будет! − Что нет? Думаешь, Ингер от других чем-то отличается? Все они одинаковые. Да и Аки-ткачиха-то девка видная, статная, нечета твоей матери-замухрышке чужеродной! - знала ведьма, что на больную мазоль давит и радовалась от этого неимоверно. В деревне до сих пор на матушку нет- нет да и косились не то чтобы недобро, с осторожностью, что ли. Ведь она чужачка, да и откуда приехала? Чуть ли не из столицы. А зачем столичной в такую глухомань ехать понадобилось? Нечисто здесь, и сама скрытная да мрачная. Короче, не очень -то привечали матушку, да и детям ее порой доставалось. − Кстати, а где сестрица-то, Уда, - почуяла дичь, лиса старая облезлая, - Имя-то какое дурацкое придумали, − выплюнула, помолчала, словно ответа ждала. Не дождется вредина засушенная, да и вообще пора ему по своим делам, и так развлек он каргу изрядно. − Что-то давненько ее не видала. Не уж-то вас, дураков, бросила и с хахалем из дому сбежала? −Ах-ты, - дернулся к ведьме, замахнулся для удара. Но не тут-то было, прямо перед ним с дерева свалился черт тяжелй, черный, шипящий, выгнул спину дугой, когти выпустил, и глаз зеленый злобно вытаращил, а второго и вовсе нет, только шрам через всю морду страшный. − Горшочек, ты что это на нашего гостя бросаешься? Ай- яй - яй, как нехорошо, — покачала головой осуждающе, седые патлы выбились из-под платка, - не видишь что ли. Он еще мелкий совсем, да глупый, нервный, - старуха отодвинула кота крюкой в сторону, да улыбнулась широко Радомиру, словно приглашая: давай чего ж остановился. Бей. Только вот ему стыдно стало, что не удержался, разозлился, как девчонка, хоть и не из чего было. Ведьма пока ни слова правильного не сказала. −Ладно, ты не злись на старуху. Мне скучно просто, никто не приходит проведать. Все только и делают, что носятся с собственным горем, точно с писаной торбой. Но ты мне нравишься, такой придавленный, жалкий, слабый, но живучий, как таракан. Вижу, что живучий. Выкини тебя отец сейчас за шкирку как щенка на мороз подыхать, не подохнешь же. Выживешь и мстить придешь — старуха протянула к мальчику руку сухую, узловатую, чем-то похожую на высушенное яблоко, похлопала по щеке. Радомир ударил, наотмашь по этой паучьей руке, глянул озлобленно, отчего карга только расхохоталась. − Отцу не зачем меня на мороз выкидывать и к ткачихе ходить. Он маму мою любит. А Уда болеет, ясно вам. И не смейте плохо говорить о моей семье. Вы ничего о нас не знаете! - развернулся и побежал по выложенной камнем улочке вниз с холма. −Стой, мальчишка! Погоди! Я-то знаю отчего умирает твоя дорогая сестрица, а ты ? - донесся до него скрипучий, булькающий от смеха голос. Догнал, и словно ударил в спину, стал стеной впереди и шага сделать не дал, упал на грудь тяжелым камнем. − Отчего ж не знать, все знают. Как попала под дождь на поле, так и слегла..., - голос подвел, зараза, все на радость ведьме. − Так-то она так, конечно. Да не то все это. Ведьмин зарок сестрицу милую убивает. А вы дурни и не ведаете, слепни. Что ты, что родители твои. Им бы уже давно заметить, все же под носом, а они из сил выбиваются, жизнь наладить пытаются, плачут, скорбят. Да не думают нисколько головами своими пустыми. Недоверчиво глянул мальчик на каргу через плечо. А она только молчит, хитро посматривает, ждет его. И уйти бы прочь, домой, к матушке, да ноги сами несут обратно, под сень гнилой липы. Старуха довольно кивнула, точно этого и ждала. − Ну что ж, расскажу тебе. Только не знаю, поверишь ли? Такие как ты любят добрые сказки со светлым концом. Где герои побеждают, злодеи наказаны, никто не умер, все помирились и счастливы в конце. Скажи, любишь такие сказочки. −Люблю. И что в этом плохого? - бросил в ответ и с вызовом посмотрел. А она лишь головой покачала, да назидательным голосом продолжила. − Да ничего. Только не бывает так на свете белом. Свое счастье без чужого горя не построишь. Нелегко смириться, когда твой любимый женится на чужачке безродной, у которой ничего нет, кроме красоты да трудолюбия: ни нрава кроткого да нежности женской, ни приданного порядочного. И живут же себе, счастливо. А тебе за нелюбимого, да грубого замуж идти наказано, ни слова теплого от него для тебя изнеженной материнской любовью, работа тяжелая изо дня в день. И дочка рождается некрасивая да болезная. Как думаешь, что тогда делать? − Жертву приносить, да молиться, так заветы говорят, - а в заветы надо верить и следовать им, или пытаться хотя бы. −Ха, - старуха хмыкнула, несказанно довольная его глупостью, − щенок ты еще неразумный, два уха и завитки бараньи между ними вместо головы. Такую обиду молитвами не затушишь, да жертвенным вином не зальешь. Крови обида требует, мести, а может, еще и дочкину судьбу поправить получиться, если, духи, конечно, помогут проклятие навести, чтоб девочка все краше и здоровее становилась, а соперница проклятая захворала, да красоту утратила, чтобы все у нее из рук валилось, да счастья не было. А с проклятыми, знаешь, как жить? Самому в могилу сойти. Ведь и правда, говорили, что матушке в молодости равных не было по красоте и стати, что работа у нее в руках спорилась. А потом захворала сильно, после родов Удиных, долго оправиться не могла, красоту потеряла, а вместе с ней и жизнь словно покинула тело. − Кто-то проклял матушку? Да разве ведуньи не заметили бы? Она же ко многим из них ходила! − Ха, ведуньи, тоже мне! Порчи да проклятия яйцом тухлым снимают, - карга передернула худющими острыми плечами, промокнула лоб, будто жарко ей было, похлопала по колену. Злобнай мешок прыгнул хозяйке на руки и довольно заурчал, не забывая с недоверием погладывать на мальчика. − Ведуньи не распознали, а вы значит да? - голос его насмешливый, звенел будто колокольчик. − Вороны проклятые, не сидится им в лесу: на огороде почти все склевали, вон как Горшочек изувечили, - карга жалостливо покачала головой, разглядывая шрам на кошачьей морде. − А зачем мне про проклятие рассказали, как его Ведьмин зарок? Старуха словно не слышала, продолжая ласково гладить счастливо урчащий мешок. Радомир постоял еще немного, но видя, что карга уже и забыла о нем, собрался идти восвояси, с разочарованием думая о потерянном времени и испорченном настроении. Все же разговоры с безумцами никому ни радости ни пользы не приносят. Рука старухи неожиданно напряглась, сжала шерсть на загривке Горшочка с такой силой, что у бедолаги обнажились клыки и раскрылась пасть, кот заорал, что было мочи. Изольда опомнилась, отпустила бедолагу, и немного растерянно, с какой-то ласковой улыбкой посмотрела на Радомира. − Потому что ты такой же как я. Погибель. Не знать тебе ни счастья, ни радости. Горе ты принесешь этому миру, и с горем пойдешь рука об руку до скончания времен, - и говорила словно в трансе, глазами невидящими в небо смотрела. Потом опомнилась будто, только побелела вся как смерть. − Небось знать хочешь, кто мамку твою проклял. Этого не скажу, сам догадайся. Только дочка проклявшей красоту и счастье твоей матери забрала. Приглядись внимательно, не ошибешься. Ну бывай, скучно мне с тобой, молчун ты и дурачок. - Встала с трухлявого пня и пошатываясь побрела в дом, самый убогий во всей деревне. Радомир не помня себя бежал прочь с холма, не останавливаясь даже тогда, когда ноги в худых сапожках больно ударялись о камни. И зачем он ее встретил, а главное, зачем слушал. Ясно же, карга просто выжила из ума. Ну, какое проклятие? Как отец говорит, это все бабкины сказки. И про Погибель — все это бред. Никому она не нужна. Никто ее не любит. Вот и пугает детей ведьма старая. Все правильно. Все так, и по-другому быть просто не может! Бежал без оглядки, пока деревня за спиной не скрылась за могучими высокими стволами Шепчущего леса. И было здесь все иначе, словно даже солнце выглянуло из-за серой занавески, осветило яркий красно-оранжево-золотой шатер, отчего и мир стал светлый, чудесный, сказочный. А под ногами желтый ковер магко шуршит, и воздух такой тихий, чистый успокаивающий. Радомир шел по лесной тропинке, наслаждаясь свободой и последними крохами лета, пока не услышал плеск речной воды и весёлые мальчишеские голоса. У старых замковых развалин, где река делала плавный виток, безобразничили дети, оставленные без родительского присмотра: и Акимий — сын кузнеца, и Джонга — подмастерье портного, и Тонга, Рора, Ником, и даже Кругляш, который бегал вокруг костра со счастливым видом и красной рожей, от прохлады, жаркого дыхания пламени и счастья. И день грозил закончиться хорошо — в оглушительных спорах, играх, шутливых потасовках, ловле рыбы. Но жадность, как говорят перебравшие наливки старухи, никого до добра не доводит. Спер Радомир у Акима удочку и сбежал с ней к заводи под высоким берегом, где часть развалин — каменная лестница с высокими ступенями — ушла под воду, и теперь главным ее украшением были не красивые беленькие девочки с крыльями, тоже из камня, конечно, а кувшинки и ряска. Брат показал Радомиру это секретное место (его с берега почти невидно было, только вода да камыш, а посреди него большой валун), они там вместе всегда рыбу ловили — огромных щук. Хотелось и ребят удивить, да отца порадовать, похвалу заслужить. Пока разъяренный бешеный Аким скакал по зарослям тростника и ругался, Радомир приспокойно сидел в тени валуна на небольшом пяточке сухой земли и с нетерпением ожидал клёва. И сидел себе рыбачил, таскал рыбех одну за другой, пока их не увидел. А они даже и не прятались почти. Сидели, целовались сладко и были счастливы, словно клад золотой откопали: Орник и Эрна, он еще шею ее белую гладил, где родинка-звездочка была. Радомир эту проклятую звёздочку хорошо запомнил. Бросил удочку да рыбу и домой побежал. А дома отец уже вернулся, злой как черт. Полчаса его с розгами по двору гонял, потом еще пришлось похлебку эту треклятую варить. Мама ничего не ела, посидела за столом, да с пустыми глазами к Уде пошла. А ночью сестре стало еще хуже, и лекарь сказал, что до утра она не доживет. И он плакал, впервые, наверное, а сестра бредила, и в жару что-то шептала, про любимого Орника, да свадьбу под сенью столетнего дуба.