Ловушка для Ворона

И все-таки это была деревня. Самая обычная нищая и убогая, но даже здесь по улице плыли божественные ароматы печеного хлеба и лепешек с грибами и капустой. Путники совсем выбились из сил, когда их ноги почувствовали под собой выложенную камнем, запоминающуюся ямами и колдобинами главную улицу, основной достопримечательностью которой были унылые, покосившиеся серые домики-старички, грустно молившие о помощи умелого плотника. Регина, украдкой, с облегчением промокнула глаза уголком износившегося, некогда яркого как пламя платка. И сама его хозяйка, некогда тоже яркая как пламя, сильно сдала за время путешествия. Алек не имел привычки вглядываться в лица, но сегодня то ли звезды так сошлись, его взгляд, словно изголодавшийся, уставший поверхностно скользить, мазать по предметам, зацепился за глубокие реки морщины, что разлились вовсе не от пережитой радости, за неряшливо свисающие сосульки спутанных волос, за прохудившиеся дырявые башмаки, за то, как безвольно болтаются опущенные вниз руки. Он вспомнил энергичную, уже не молодую, но все еще красивую женщину, чьи черные как уголь кудри были лишь слегка присыпаны пеплом пробивающейся седины и то, с каким вожделением смотрел на нее Флер Харкас. Немного жаль, но теперь от былой красавицы не осталось и следа. Ворох старого рваного тряпья на повозке зашевелился, а затем разразился приступом забивающего кашля. Старика Крегиуса-таки переложили на колеса. Решающую роль в сем благородном деле сыграл, естественно, принц, который полдороги канючил, грозил, проклинал, призывал в судьи богов, и так в конце-концов всем надоел, что его требование сочли лучше удовлетворить. Правда, Кронг заявил, что повозку наследник великого престола повезет сам. Вон он, кстати, валяется без сил на дороге, пытаясь отдышаться – пепельноволосый, черноглазый, бледный как поганка мальчишка, хилый и жалкий. Никто не верит в его сказки про папашу-короля. Кроме Регины, которая из последних сил бросается ему на помощь. - Светлые духи, не уж-то и в наши края новые люди пожаловали, хоть и оборванные, да голодные, - из дома с обломанными ставнями, ближайшего к дороге, вышла, опираясь на длинную изогнутую клюку старушка, опрятно одетая и пахнущая свежеиспеченным хлебом. - Да будут благословлены духи-помощники за то, что мы добрались до вас, - Регина, наконец, сумевшая поставить Гестара на ноги, рыдая, бросилась к женщине. - Не могли бы вы нам помочь: мой муж болен, ему нужен целитель, - в этот момент повозка снова затряслась от кашля, перепуганный Гестар отскочил точно кот от кипятка, но тут же понял, что сплоховал и поторопился проверить, как там Крегиус. - Бедные, - старушка внимательно оглядела путников и деятельно всплеснула руками, - вы так спешили доставить больного в деревню, что совсем выбились из сил. Заносите его скорее в дом, негоже держать чахоточного под дождем, - осуждающий взгляд на небо, уже целых десять минут воздерживающегося от ледяных рыданий, - да и сами вы слишком устали. Заходите, заходите, - добрые духи осерчают, если в такой день нуждающихся без подмоги оставлять. Алек, Флер и Гестар подхватили горячего, словно печка, старика и понесли в дом, скользя на промокших, местами проваливающихся ступеньках. Внутри их встретила мягкая, согревающая песня зажженного очага, запах перечной мяты, пижмы, каких-то незнакомых Алеку трав. Тихая, уютная полумгла, густая и приятная, точно прикосновение теплого сухого одеяла. По указу старушки Крегиуса положили на лежанку под окном, укрыли лоскутным разноцветным одеялом. Рут начал бредить, он метался из стороны в сторону, звал кого-то, плакал, просил вернуться и позаботиться о матери. Регина слегка подрагивающими руками взяла принесенную хозяйкой чашу с водой и полотенце, села возле мужа с выражением ужаса и отчаяния на лице. Старушка суетилась возле них, показывая, куда положить вещи, вытащила из очага длинную и тонкую, как лист лопуха, лепешку и поставила на его место чугунок с водой, достала с прибитой над столом полочки приятно-пахнущие чем-то терпким травы, и принялась быстро-быстро крошить их и разминать в широкой круглой ступе. Алек примостился возле Регины и принялся стягивать с Крегиуса ботинки и промокшую одежду. Краем глаз он заметил как Гестар и Флер Харкас втащили с улицы их сильно похудевшие мешки с провизией и мокрые вещи, и, с позволения хозяйки, стали раскладывать по маленьким деревянным тарелкам остатки вяленого мяса, что они еще не успели доесть и черствый хлеб. Кронг придирчиво осмотрел травяной запас хозяйки и покачал головой, затем принялся о чем-то с ней шептаться. Выслушав его внимательно, она кивнула, затем подозвала Алека к себе: - Посмотри вон там, в сундуке под столом есть какая-никакая одежонка, от мужа моего осталась. Может и великовата будет, зато сухая и чистая. Выбери, что подойдет и дай жене, пусть переоденет. А сам вернись ко мне, тебе задание будет. Как ни странно в сундуке, довольно добротно сколоченном (удивительно!), действительно лежали аккуратно сложенные чистые, выглаженные трудолюбивой рукой вещи. Алек даже сумел подобрать не слишком большую плотную темно-коричневую тунику и укороченные серые штаны, правда теплая одежда вряд ли могла унять мучавший Крегиуса озноб. Здесь нужна была помощь целителя, или алхимика на худой конец, но алхимик со скучающим видом примостился на скамеечке в углу, и изменять своей привычке: наблюдать и записывать, не собирался. Регина приняла одежду с благодарностью, и уже считала Собир (так звали старушку-благодетельницу) земным воплощением духа-милосердия, и была готова, если придется, умереть за нее. Хотя, кто знает, все на этом свете возможно. Алек поймал себя на мысли, что смутные предчувствия, надоедавшие еще в лесу, роем бестолковых голодных комаров, теперь усиливаются, когтями неизбежности скребутся в душу. Благо, она слишком твердая, чтобы эти когти, метровой длинны и острые как бритва, могли пробить ее насквозь. Из глубоких внутренних переживаний и наматывания соплей на кулак его вытащила Собир, вытащила точным и весьма болезненным пинком по направлению к двери. Немного поднапрягшись, Алек вспомнил, что, кажется, его послали, кажется за целителем, но вот куда именно, вспомнить бедняга, так и не смог. Поразмыслив минутку, стоит ли возвращаться и уточнять дорогу, и не пошлют ли его снова, но на этот раз уже конкретно в то место, где никто не хочет оказаться, но каждый оказывается регулярно, решил, что все же справится при помощи собственных способностей и длинных языков прохожих. Как назло, последние не спешили выскакивать из своих несомненно более уютных домов под проливной дождь и с радостными криками бежать навстречу Алеку, чтобы, подхватив на руки, отнести незадачливого искателя прямо в хоромы (или скорее холупу) целителя. Только хмурое небо, разразившееся новым потоком крокодильих слез, недовольно отплевывается от не слишком полезного дыма, валящего из печных труб домов-инвалидов. Алек попробовал сосредоточиться: если ему удается находить пропавшие предметы, почему бы не отыскать человека? Ведь это так просто, нужно только вслушаться в дождь, в тихий шепоток камней, унылое поскрипывание деревьев. Воздух, земля, вода, пламя, что в очагах пытается успокоить свой неутолимый голод промокшими дровами, знают все ответы. Их просто нужно услышать. Вот оно, сначала легкий проблеск, сомнение - умение Алека понимать язык мира еще недостаточно развито, но потом уверенность: если идти прямо по выщербленной дороге, если подняться на холм и посмотреть вдаль, на ржаное поле, сквозь которое петляет узенькая змейка-дорожка, за него, еще дальше, там возле леса, есть участок земли, по которому разбросаны обломки камней, испещренные рунами, утопающие в осенних цветах, похожих на фиолетовый туман, имя которым он не знает. Памятные камни. Целитель должен быть на кладбище. Промокший плащ почти не спасает от дождевых струй. Впрочем, это ощущение за последние три недели стало почти привычным, даже не так – родным до боли. Правда, боль эта жила в основном в зубах, пока не удавалось согреться в очередном каменистом убежище и выпить горячей воды. Все же Алек был более склонен к комфорту маленького домика на окраине столицы, чем к воспетой бардами, полной тягот и лишений, потрясающей жизни странников и солдат. Но из двух зол, как говорится. Здесь он, по крайней мере, сам себе голова, и если умрет, то лишь по собственной глупости, а не потому, что пришло его время стать пушечным мясом. Во имя короля и великой империи! Однажды, кто-то мудрый сказал, что во имя страны надо жить, а не умирать, но эта истина, как и все пацифистские давно канула в страну забвения. Во всяком случае, старая жизнь ему нравилась. Пока отец не пропил домик. Но даже в этом деле старик Бордж не утратил своей легендарной расчетливости, сбагрив имущество счастливым обладателям ровно за день до Скорбного дня, когда пожар уничтожил почти все постройки на Окраинах. А потом началась война, и все независимо от классов, сословий, наличия или отсутствия крыши над головой оказались в одной большой и просторной беде. Отец и здесь не изменил своим принципам, быстренько спился и отправился в мир иной под тихое заунывное пение жрецов, оплакивающих погибших в боях; свист катапульт, и грохот обломков, падающих на разбитые мостовые и крики, матерные и не очень, толпы бегущей по этим обломкам, ямам, стрелам, мечам, собакам, детям и старикам к убежищу. Интересно, а какой отпечаток оставила война на здешних жителях? Собир выглядит нормальной, только уж слишком ударенной милосердием старушкой, впрочем, такие есть в любые времена. А что касается остальных? Какие они, чем живут, дышат? Чего боятся до дрожи в коленях, до панического крика, до сорванного голоса, до безумия в глазах? Вот же ответ, прямо перед глазами: дома инвалиды окружают его: с обломанными ставнями, провалившимися ступеньками, гниющими заборами. Разноцветные узоры на именных столбах давно стерлись и больше не подновлялись, цветники поросли чертополохом и репейником. Не жизнь, медленное умирание. Только рунные камни у порогов заплыли черным воском: там, где нет надежды на продолжение жизни остается только оплакивать мертвецов. С холма пшеничное поле кажется не таким уж и большим, идеальным кругом размером, разве что с дом старушки Собир, окруженное пожухлой луговой травой. Странное место. Зачем посреди дикой травы понадобилось сеять рожь? Почему ее не убрали с основным урожаем? Не успели? Или не захотели? И чувство какое-то неприятное: гнетущее, мертвящее, хочется поскорее убраться отсюда. Да уж, идеальное место для кладбища выбрали поселяне. Когда Алек уже собирался спуститься с холма, случилось настоящее чудо, по крайней мере для этих мест. Выглянуло солнце. Словно небо решило сделать небольшую прощальную подачку идиотам, поселившимся на сих негостеприимных землях. Большой алый диск вспыхнул над горизонтом, вспарывая темно-синюю вату туч и выхватил окрестность из хозяйствующей полумглы. Ржаное поле загорелось пугающе красным, осыпавшиеся сухие колосья зашелестели ломкими голосами. Алеку показалось, что он слышит тихий, но отчетливый шепот – зов сотни голосов, погребенных в преисподней. Страх нарастал: шестое чувство, мудрое, верное требовало бежать отсюда как можно дальше, но какая-то часть, маленькая, древняя, темная, как лучи погасшей звезды, звала вперед, пройти по змеиной дорожке, к тому, кто ждал его за этим жутким полем. Алек глубоко вдохнул и начал спускаться с холма. Вблизи островок не казался таким мертвым, между сухими колосьями обнаружились все те же фиолетовые цветы, похожие на маленькие пушистые солнышка. За полем начинался другой куда более широкий круг – Памятных камней, на этот раз не красный, а темно-фиолетовый в сгущающихся сумерках. Когда Алек сделал последний шаг и вышел за пределы поля, алый диск растворился в темноте, отсвечивающей синим, и рожь за его спиной погасла, почернела, точно большое кострище. Здесь была тишина, осязаемая, подвижная. И музыка, тонкий, скорбящий плач флейты. Но этот звук был биением сердца тишины и принадлежал ей всецело – плоть от плоти, кровь от крови. Они были неразделимые, суть одно и тоже. И ветер, набегая на цветущий ковер, гнал фиолетовые волны, что разбивались о черные валуны. - Здравствуйте, я Алек, мне нужна ваша помощь, - музыка стихла. Тишина недовольно заворочалась, но Борджу было плевать на тишину. Он промок до нитки, устал и очень хотел есть, аки один из тех злобных черных волков, что пытались закусить ими в лесу. Он бы тоже был не прочь закусить, да тем же целителем, который невесть зачем поперся в такую погоду на кладбище к черту на кулички. - Моя помощь, ты ничего не перепутал? - простуженный, но несомненно детский голосок раздался из-за валуна, по виду совсем нового, и через мгновение оттуда вынырнул мокрый, взъерошенный как воробей мальчишка лет девяти, с кожей сероватого цвета и огромными кругами под злобно блестящими глазками. - И-э-э-а-о… А где целитель? – от удивления глаза Алека округлились в два серебряных пятака. - Целитель? – мальчишка задумался, почесал подбородок и ткнул куда-то рядом с Алеком, - Вон. - Где? - Алек осмотрелся, но за камнями больше никто не прятался. Мальчишка над ним смеется, или пытается надуть? Вот ведь, мерзавец. Как и все дети – Тут никого нет! - Да вот же, - терпеливо, как идиоту принялся разъяснять малец, - могила в пяти шагах от тебя. Такой большой черный камень, на вершине огарок свечи и венок из посмертников. Теперь увидел? - … - и правда, совсем свежая – земляной холмик просел и размок от дождя, хотя остальные, за исключением еще пяти были совсем не видны под озером из цветов… посмертников, кажется, так мальчик их назвал. Но это значит…. - Что?! Ты морочить меня вздумал милюзга? Последний раз спрашиваю, где целитель. Я не для того сюда перся под проливным дождем, чтобы рассматривать могилки и предаваться меланхолии! Мальчишка дернулся, как от удара, но тут же криво усмехнулся и пожал плечами. - Сочувствую, но придется тебе идти обратно. Другого целителя нет. И не будет. Что значит не будет, Собир же ясно сказала, чтобы он привел целителя. Если она не сумасшедшая, то один маленький обманщик нарывается на крупные неприятности. Алек понимал, что его начинает нести, но голод и усталость сделали свое черное дело, поэтому ему было все равно. - Повторяю. В последний. Раз. Мне. Нужен. Целитель, - Бордж цедил слова медленно, сквозь зубы, давая почувствовать угрозу. Видят боги, скоро в этой деревеньке станет на один труп больше. А ломать шеи он умеет. - Ну, тогда можешь оживить его, - мальчишка развел руки в сторону и почему-то чуть не расплакался, - повторяю, Седой Рик умер три дня назад, а Лега забрали на войну. У нас больше нет целителей. Только травница. Но она живет далековато, на окраине деревни, возле домика старой Собир. - И-ди-от! – Алек был зол на себя. Конечно же Собир отправила его за травницей в соседний дом... А он поперся на кладбище за мертвым целителем. Конченый идиот! - Хватит на меня кричать, я не виноват, что у тебя неприятности! – мальчишка смотрел прямо и с обидой своими чистыми яркими глазами цвета грозового неба. Невероятные. Красивые. А может, ну его, старого Крегиуса? А? - Жалко… - прошептал одними губами, глядя в эти потрясающие глаза. - Что жалко? – мальчишка услышал, но предсказуемо ничего не понял. - Что ты еще милюзга. Будь тебе года этак на четыре побольше, мы бы с тобой нашли чем заняться, - Алек почувствовал себя хищником, черная звезда внутри взорвалась ярким пламенем, колола острыми лучами, рвала грудь изнутри. Мальчишка вспыхнул, на бледном красивом лице отразился ничем не прикрытый страх. Задрожал, попятился. - Придурок! – бросил хрипло и отрывисто и со всех ног припустил в сторону леса. Бордж знал, что догонит, знал, что сильнее, быстрее. Это черное пламя внутри терзало, жгло, ослепляло, гнало вперед, в глухую чащу, где никто не услышит криков, где лишь трава, земля и деревья станут свидетелями. Объединения и смерти. Он метнулся следом, но вдруг остановился. Нет. Что это с ним? Что за мысли в голове? Он посмотрел на свои руки с длинными красивыми пальцами, огрубевшие от работы. Что он собирается делать этими руками? Он поднес ладонь ко рту и впился в нее зубами. Пошла кровь, принося с собой отрезвляющую и очищающую боль. Похоть не давала покоя. Он засунет ее обратно, в то зловонное болото, откуда эта тварь выползла. Пусть сидит там и не вякает! Этому не бывать! Он посмотрел в злое предгрозовое небо, которое довольно ухмылялось, толкало вперед, к темной стене леса. «Сделай это, ты же хочешь. Никто не узнает. Все равно он умрет на войне или от болезни. Боги хотят этого. Боги зла и смерти. Не разочаровывай их» - тихий, змеиный шепоток раздувающихся туч. - Этого не будет! – крикнул он со всей силы, до хрипа прямо в довольную рожу этого мерзкого неба. И оно ответило - яростным раскатом грома. Снова пошел дождь. Алек опустился на землю, прямо в эти чертовы посмертники и неожиданно расплакался. Пальцы вцепились в траву, захватили горсть кладбищенской земли и что-то еще, твердое и продолговатое. Маленькая самодельная флейта. Черная искра прошибла насквозь. Его. Его вещь. Это он играл ту скорбную песню. Его губы касались это жалкой безделицы. Надо было выбросить, или закопать, здесь же под камнем. Но не смог. Спрятал флейту в один из карманов плаща, поднялся и на неверных ногах поплелся обратно в деревню, получать заслуженную взбучку от Собир.