Рыбак рыбака...

Имаёши не думал, что в универе окажется настолько скучно. После месяцев подготовки к экзаменам и нервотрёпки с поступлением настигшее разочарование оказалось велико и беспощадно. Больше некуда было нырять с головой, спешить, стремиться — на большинстве пар оказалось до тошноты неинтересно, а многие из его одногруппников бесили своей восторженностью и глупостью. С баскетболом тоже не ладилось: попасть в основу сразу он и не рассчитывал, но порядки в команде были такими, что оказаться там Имаёши не очень-то и хотелось. Строить планы по захвату власти — тоже. Он впал в уныние. Забег перед поступлением закончился, время замедлилось, и он вдруг заметил, что даже покидать мяч не с кем — Суса учился в Киото, с Ханамией они играли редко, а Касамацу… с Касамацу они не общались, конечно. Когда ему позвонила Момои и попросила поприсутствовать на товарищеском матче Тоо, Имаёши согласился даже слишком поспешно. Раньше, чем Момои сказала, что игра будет с Кайджо. Не то чтобы это что-то меняло, но Имаёши затосковал. На игре всё равно не будет Касамацу, а если бы и был — сыграть всё равно бы не вышло. — Посмотришь, какими стали Аомине и Кисе. Теперь всё по-другому. Улыбка Момои казалась почти осязаемой, у Имаёши даже немного отлегло от сердца — так заразительно было ее счастье. — Неужели тебе нужны мои подсказки, Момои? — поддразнил он. Она засмеялась, сказала: — Лишними не будут, к тому же ребята будут рады тебя увидеть и всегда готовы прислушаться к твоему мнению. — Не могу устоять перед лестью, — со смешком ответил он. — Я приду. Только не говори им заранее, не хочу отвлекать. — Ну конечно. До встречи, время я пришлю тебе позже. — Пока. Момои положила трубку, и стоило её весёлому голосу исчезнуть, Имаёши почувствовал: зря он согласился. И без напоминаний о старшей школе тошно, после его наверняка накроет. Но отказываться теперь было не с руки. *** Зал Тоо, конечно, ничуть не изменился. За исключением свежей краски, выдающей косметический ремонт, всё осталось таким же. Даже Имаёши, вот только он больше не был здесь своим. Вакамацу справлялся даже лучше, чем ожидал от него Имаёши. Он стал немного сдержаннее, хотя всё ещё орал так, что уши закладывало: два сапога пара с новым капитаном Кайджо. С Аомине они тоже поладили, насколько могли. Сакурай при Вакамацу был маленьким серым кардиналом, и это особенно забавляло. Он отлично управлялся и с Вакамацу, и с Аомине, и с парой многообещающих первогодок, попавших сразу в основной состав. Эта игра и проводилась для того, чтобы обкатать новые составы до начала отборочных на Национальные. Имаёши смотрел, как разогреваются обе команды; Аомине и Кисе больше переглядывались, примеряясь перед началом дуэли, чем собственно разминались. Наверное, для полноценной игры их обоих стоило бы посадить на скамейку — они точно перетянут всё внимание на себя, — но тренеры решили иначе. Тем интереснее будет смотреть. — Не думал встретить тебя здесь, Имаёши. Знакомый голос заставил его обернуться — конечно, он знал, кого увидит. Касамацу тоже пришёл посмотреть на свою бывшую команду, и это было нормально, хотя и неожиданно. Удивительное совпадение. — Я тоже не ждал никого из выпускников, — улыбнулся Имаёши. Касамацу встал совсем рядом, хотя места вокруг было достаточно — это удивляло. Имаёши ожидал, что если они когда-нибудь пересекутся, Касамацу будет держать дистанцию. Он бы держал. — И как они? — спросил Касамацу, кивая на площадку. — Ты не поверишь, Сакурай исподтишка строит всю команду, кроме Момои. Им это определённо на пользу, — сказал Имаёши первое, что пришло в голову. — В тихом омуте, — хмыкнул Касамацу. Он казался расслабленным, тем обычным Касамацу, которого помнил Имаёши. Его рука лежала на перилах, совсем близко, Имаёши мог бы задеть её даже случайно. Он с удивлением понял, что скучает по прикосновениям — хотелось вложить руку в ладонь Касамацу, стиснуть его пальцы. Прижаться плечом или приобнять. Имаёши представил, что мог бы поцеловать Касамацу, как раньше, и завис. В голове его зародился хаос. Из размышлений его выдернул свисток — Кисе сфолил, блокируя Аомине. Имаёши растерялся. Он всё это время смотрел на поле, но ничего не видел, хотя прошло пять минут первой четверти. Плохо. Касамацу рядом выругался, недовольный фолом. Имаёши постарался сосредоточиться на матче: обе команды играли в нападение и мало защищались. Аомине ещё не вошёл в раж и даже иногда вспоминал о сокомандниках, пасовал — невиданный прогресс. Соперники были хороши, особенно Кисе. Разрыв между ним и Аомине заметно сократился, а может, сошел на нет. Наверное, Аомине в восторге, подумалось вдруг Имаёши. Кисе забил данк, и Аомине расхохотался. Первогодки определённо были в ужасе от игры своих семпаев из Поколения Чудес, и Имаёши их понимал. Он и сам испугался, увидев такое противостояние впервые. — Они оба стали лучше, — сказал Касамацу. — Момои-сан мне так и сказала по телефону. И вот доказательство того, что она никогда не ошибается. Имаёши был словоохотлив только по одной причине: пытался скрыть неловкость. А она была, и не потому, что они с Касамацу вроде как были «бывшими». Он впервые за всё время осознал, как сильно ему не хватало… всего. Если бы Имаёши попытался разложить на составляющие, вычленить из «всего» конкретные пункты — он бы рехнулся здесь и сейчас. Поэтому пришлось оставить этот вопрос на потом. — Мы знали, что так будет, ещё после Зимнего Кубка. От его спокойного, невозмутимого «мы» в Имаёши что-то дрогнуло. Тоска пошла на второй круг. Имаёши не хотелось продолжать разговор, слова не клеились в предложения, и он уставился на поле. Мысленно отмечал: бросок Сакурая стал ещё быстрее, дриблинг тоже улучшился — надо посоветовать ему принимать чуть более свободную позу, станет легче. Вакамацу под кольцом справлялся отлично, а в зоне немного медлил. Новенький шестой номер неплохо разыгрывал мяч, но никак не мог найти свой темп, может, из-за волнения. Это они наработают. Второй первогодка часто лез напролом вместо того, чтобы пасовать — наверное, принял стратегию индивидуальной игры слишком близко к сердцу. Имаёши не сомневался, что его быстро отучат. Кайджо и Тоо шли вровень. Глядя на их пылкую, азартную игру, Имаёши боролся с невыполнимым желанием играть с ними. Даже когда первая половина закончилась отставанием Тоо в два очка, Имаёши хотелось быть на площадке. Касамацу оживился почти одновременно с сиреной и ответил на вопросительный взгляд Имаёши: — Не могу больше оставаться, опаздываю. Поздороваюсь и уйду, всё равно Кисе потом расскажет о матче в деталях. Имаёши сказал только: — Удачи. Он думал, что они останутся до конца, а потом… что? Сыграют один на один? Глупости. Но он действительно не был готов прощаться с Касамацу так быстро. И ничего не мог изменить. — Я им тебя сдам, так что не задерживайся тут слишком долго. Касамацу усмехнулся и пошёл вниз, к команде. Имаёши остался, запоздало осознавая, что ждал этой встречи всю чёртову весну. После товарищеского матча, проигранного Тоо, Имаёши в расстроенных чувствах зашёл в парикмахерскую. — Покороче, — попросил он, откидываясь в удобном кресле. Прикосновения тонких женских пальцев к волосам, осторожные, выверенно профессиональные, вызывали у него тошноту. Они совершенно не были похожи на то, как трогал его волосы Касамацу, но всё равно навевали воспоминания. Имаёши стиснул зубы и ждал, когда сможет увидеть нового себя. Увидев, не впечатлился: даже новая причёска не могла конкурировать по паршивости с его самочувствием. К тому же, он ожидаемо остался прежним собой. Мелкие волоски щекотали лицо, шея казалась непривычно голой. Он дважды чихнул, пока расплачивался. «Отрастут», — утешил себя Имаёши и тут же забил на остриженные волосы. Жаль, с чувствами поступить так же не получалось. *** Узнать, чем жил Касамацу, оказалось не так-то просто: все его страницы в социальных сетях были девственно чисты и не давали никаких зацепок. Конечно, Имаёши знал, в каком университете учился Касамацу теперь, и номер он вряд ли сменил, но появляться вот так, без разведки, было страшно. В глубине души Имаёши всё ещё надеялся, что его отпустит. Что вот это выворачивающее наизнанку чувство пустоты — надуманное, просто стресс из-за нового этапа в жизни. Может, ему всего лишь одиноко, и дело не в иррациональных чувствах? В привычке, телесной привязанности… Имаёши всерьёз раздумывал над этим, но верил мало. Подсказку ему дал, как ни странно, Хара — сокомандник Ханамии. Имаёши забрёл к нему на страницу в твиттере и вот там-то был разгул: куча фото со странными подписями, селфи наряду с концептуальными снимками городской архитектуры, а главное — знакомое лицо. И подпись: «На репе!». Барабанная установка Хары пустовала (он снимал), зато клавишник, незнакомый Имаёши парень, был на месте, а Касамацу держал гитару и пытался не позволить Харе себя заснять. От его немного смазанного, полузакрытого ладонью лица, у Имаёши чуть не случился инфаркт — так резко зачастило сердце. Он сглотнул комок, вставший в горле, и схватился за телефон. — Ханамия? Привет-привет. Будь добр, дай мне номер телефона своего Хары-куна. — Чего? — голос Ханамии звучал так живо, что Имаёши мог представить его кислое выражение лица до последней детали. Он наверняка досадливо скривился и картинно закатил глаза. — Он что-то натворил? Имаёши хохотнул, так забавно это прозвучало. Своеобразная забота Ханамии о своей команде балбесов всегда его умиляла. — О, я верю, что твои гиены постоянно что-то вытворяют, но я не за этим. Мне просто нужно кое-что у него спросить. — Ты бы знал, — выдохнул Ханамия удивительно миролюбиво. — Вообще, у нас сейчас начнётся тренировка, так что Хара рядом. Поговорите? — Давай. В динамике затрещало, а потом раздалось ленивое: — Семпай капитана? Приве-ет. Имаёши выдохнул, заметив, как сильно волнуется: изрисовал всю бумагу, что была под рукой, спиралями и кривыми карикатурами. Само собой, волновался он не из-за голоса Хары. — Хара-кун, а расскажи мне о своей музыкальной группе. — О! У нас новый фанат? Надо передать Касамацу-семпаю. Он заржал с таким ехидством, что оставалось только подивиться его проницательности. Впрочем, и дурак бы догадался; чем ещё Имаёши может заинтересовать карьера Хары как барабанщика? — Не беспокойся, я сам ему передам. А ты рассказывай, Хара-кун, не стесняйся. Хара, конечно, ничего в этой жизни не стеснялся и растрепал всё без особых уговоров — не секретная же информация. *** У Имаёши была неделя, чтобы понять одно: дальше так продолжаться не может. Его апатия переходила в депрессию, а сомнения росли. Он сам не знал, чего хочет. Зато придумал, как это выяснить наверняка. Хара действительно играл в музыкальной группе с Касамацу, они собрались ещё в середине апреля. Имаёши не представлял, как Касамацу терпит Хару и наоборот: один был тем ещё глумливым мудаком, а второй не терпел неуважения к себе и окружающим. По рассказу Хары выходило, что вопреки всему они быстро сыгрались, и жили теперь душа в душу. Хара величал его не иначе как Касамацу-семпаем, даже говоря о нём в третьем лице. От уважения и толики восхищения, невольно проскакивающих при этом в его тоне, у Имаёши сводило челюсть. Во время болтовни Хары к нему пришло новое откровение: он умел ревновать. Имаёши долго выбирал одежду, откладывал рубашку и заменял футболкой, потом — наоборот. Он должен был слиться с другими посетителями клуба, но даже не знал, как выглядели люди в теме, у него не было время шляться по всяким андеграудным заведениям. В том, что это будет не обычный модный клуб, Имаёши не сомневался: в конце концов, там выступал Хара. Даже Касамацу не уравновешивал его эпатажность и стремление идти против системы. Он нервничал так, что всё валилось из рук. В планы Имаёши не входила встреча с Касамацу, только наблюдение — скорее за самим собой. Перед тем, как действовать, он должен определиться. Имаёши и без того накосячил так, что на всю жизнь хватит, и теперь осторожничал. Расположение клуба не вызывало никаких положительных ожиданий, но когда Имаёши вошёл в обшарпанное серое здание, поднялся по широкой лестнице на второй этаж (уже слышалось громыхание музыки, а по углам зажимались парочки — значит, с адресом он ничего не напутал), он с удивлением обнаружил, что всё не так уж плохо. Большое помещение вытянулось в длину — в самом конце находился бар, столики для компаний и даже вип-места с мягкими диванами. Публика была разношерстная: фрики всех мастей, доступные девочки и пьяные, косящие под взрослых парнишки, мешались с почти незаметными на их фоне обычными людьми. Маленькую, не впечатляющую сцену занимала неинтересная Имаёши группа. Заунывный пост-панк забивал голову, как мусор. Нутро отзывалось на депрессивные, монотонные слова — Имаёши затошнило от самого себя. Часть самых безбашенных чудаков отплясывала у сцены, больше толкаясь, чем танцуя. Имаёши, глядя на их бездумные ржущие лица, не сомневался, что так и было задумано. Он остановился у стены, в самом тёмном месте, куда не добивали редкие вспышки света, и стал ждать. Пробираться к бару он не стал, чувствуя в себе слабину — хотелось накидаться вусмерть. Выступавшую группу провожали хлопками и нецензурными, зато довольными выкриками. Имаёши не вникал в происходящее, его трясло от желания увидеть Касамацу. Может, увидеть и увести из этого странного, чуждого им обоим места. Когда Касамацу, в узких рваных джинсах и неприлично короткой футболке, спокойно вышел на сцену вместе со своим клавишником, когда дал подзатыльник задержавшемуся Харе, когда взял в руки гитару — Имаёши понял, что ошибся. Касамацу чувствовал себя неплохо, его зажатость почти не транслировалась вовне. Это Имаёши был здесь чужим, только он один. Хара окликнул Касамацу, что-то спросил, и оба рассмеялись. Взгляд Хары за мокрой от пота, чуть слипшейся высветленной чёлкой Имаёши не понравился: слишком пристальный, свойский. Мир определённо сошёл с ума: Касамацу держал в узде Хару, Хара разве что в рот ему не заглядывал, а Имаёши топтался в сторонке и усмирял свою ревность. Перед клавишником стоял микрофон — значит, Касамацу не на вокале. Имаёши вспомнил его голос, то, как он пел для одного только Имаёши, а потом поцеловал. Ему стало нечем дышать. Атмосфера в клубе накалилась независимо от его душевного состояния: девчонки завизжали, когда Хара задрал майку и вытер ею лицо. Касамацу никак не реагировал на вопли, возился со здоровой колонкой — пережитком прошлого. Имаёши вдруг понял, что так и не спросил у Хары название группы. А потом они начали играть, и ему стало незачем об этом думать. Наверное, их стиль можно было назвать инди с примесью пост-панка, и Имаёши точно знал, что весь тяжеляк — заслуга Хары. Касамацу такое не шло, но играл он здорово, а электронные тона клавишных неплохо оттеняли звучание. Голоса вокалиста Имаёши почти не слышал, то ли из-за аппаратуры, то ли из-за беснующейся перед сценой толпы, которая стала ещё больше. Имаёши подозревал, что это не заслуга группы, а закономерное воздействие бара и позднего времени — народ разогрелся. На второй песне у Хары сломалась палочка, он без заминки выбросил её, и тут же в его руке оказалась новая. Девчонки ахнули: Хара определённо пользовался популярностью. Когда на четвёртой песне Касамацу отобрал у клавишника микрофон и запел, Имаёши позорно сбежал. Он не мог этого вынести: даже через барабанные проигрыши, фонящие колонки и шум танцпола он слышал голос Касамацу, пусть и не разбирал слов. Ещё немного, и он бы сорвался. Подойти к Касамацу после выступления, на волне адреналина и атмосферы раздолбайства — вообще-то хорошая идея, но неподходящая. Он должен делать всё по уму, а не полагаться на случай. Огибая толпу по краю, Имаёши нос к носу столкнулся с Ямазаки. Похлопал его по плечу, обходя сзади, и бросил последний взгляд на сцену. На них пялился Хара, не иначе как с помощью некоей сверхсилы высмотревший двоих знакомых среди кучи народу. Уже на улице, когда свежий воздух ударил его под дых, Имаёши понял: Хара его не видел, он смотрел только на Ямазаки. Взгляд его не сулил бедному рыжему мальчику ничего хорошего. Хара поедал его глазами так, будто хотел обглодать каждую косточку. Ревность Имаёши была повержена: любовный интерес Хары имел мало общего с уважением и восхищением, теперь он знал. Он помотал головой, отгоняя бредовые мысли. Ему и своих проблем хватало с лихвой, так незачем размышлять над чужими. Имаёши сбежал, но не был собой разочарован. Он не сомневался, что сможет придумать что-то получше, чем зажимания в клубе на волне ностальгии. Он больше не собирался делать Касамацу больно. *** Имаёши потратил две недели на осуществление своего плана, но едва не похерил его к чертям — решиться рассказать обо всём Касамацу оказалось сложно. Несмотря на гениальность плана, стопроцентного успеха он не гарантировал. Будь Имаёши на месте Касамацу, он никогда бы не дал второй шанс человеку, не заслуживающему и первого. Оставалось рассчитывать лишь на то, что Касамацу был совсем на Имаёши не похож. Когда Имаёши ему позвонил и попросил о встрече, Касамацу не просто ответил, но и согласился. Конечно, он был удивлён и растерян, и очень старался это скрыть. Во всяком случае, это получилось у него лучше, чем у Имаёши — не нервничать. Встречались они в парке, на нейтральной территории: Имаёши сделал всё, чтобы не давить на Касамацу. Он готовился к любому ответу — он знал, что очнулся слишком поздно. Может, Касамацу давно переболел, ещё до того, как у Имаёши началась лихорадка. Но Имаёши не мог позволить себе бездействовать или сбегать, больше не мог. Не когда Касамацу уже сидит на скамейке в парке и поднимает голову, глядя на него своими невозможными глазами. Имаёши на мгновение застыл, скованный напряжением. — Привет. Касамацу отвёл взгляд. Нервничает, понял Имаёши. Это давало надежду. — Спасибо, что пришёл, — сказал ему Имаёши и отмер, присел почти на самый край скамейки. Заготовленная речь выветрилась из его головы вместе с адекватным восприятием реальности: Касамацу был рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он казался не выспавшимся и заведённым, совсем как Имаёши. — Не тяни, — попросил Касамацу. Голос его дрогнул. И тогда Имаёши прорвало. Он рассказывал о том, чем занимался в последнее время: поиски спонсоров, доведение их до безумия настойчивыми телефонными звонками и письмами; формирование команды выпускников, подбор троих ребят из Токио, встречи с каждым по-отдельности; поиск удобной площадки, подготовка договора об аренде, переписывание его с нуля снова и снова. Он даже название придумал, чёрт возьми! Касамацу ошалело смотрел на него, слушал молча, не перебивая — он понимал, к чему ведёт Имаёши. Когда он выдохся, а в воздухе застыл так и не заданный вопрос о пятом игроке, Касамацу спросил: — И зачем тебе всё это? Имаёши не хотел врать ему, не хотел плести словесные кружева — прошло то время, когда с Касамацу это работало. Когда Имаёши не мог признаться даже самому себе в том, что фатально влюблён. — Мне нужен повод, чтобы быть рядом. Я хочу начать сначала. — Что начать? — растерянно уточнил Касамацу. Ему было больно, Имаёши видел это так же ясно, как ощущал сам — надрывное, тянущее томление в груди. Страх и надежда смешались так, что уже и не разделить. — Всё. Ты, я, никакой дружбы. Но с неё придётся начинать. Имаёши знал, что подобрал правильные, именно те слова. Больше от него ничего не зависело. Пан или пропал. У Касамацу вырвался нервный смешок. Сам испугавшись своей реакции, он уткнулся лицом в ладони, устало растёр его и замер так. Имаёши поймал себя на том, что забыл дышать. Лёгкие жгло огнём, и щёки тоже. — Господи, какой идиот. Как меня угораздило, а? — пробормотал Касамацу. В голосе его сквозило отчаяние, уши горели. Имаёши впервые за эту весну почувствовал, как нестерпимо прекрасен мир. Он положил руку на плечо Касамацу, стиснул его подрагивающими пальцами. Очень хотелось схватить Касамацу в охапку и никогда не отпускать. — Я тоже, — сказал он искренне. — Люблю тебя, вот и всё.