Рыбак рыбака...

Тучи висели низко, густые и тёмные. Глядя на них, Имаёши испытывал беспокойство: дождётся ли он Касамацу до начала снегопада? Сыграть уже точно не выйдет. Поднимался ветер, в воздухе пахло свежестью так, что голова кружилась. Касамацу вынырнул из толпы, оглядываясь по сторонам. Имаёши помахал ему, и это даже помогло — каким-то чудом его заметили. Касамацу улыбнулся, бойко дёрнул за лямку футляра — из-за спины его виднелся гитарный гриф. Они договаривались о встрече за неделю, но погода подкинула неприятный сюрприз. — Видел? Весь мир против баскетбола. Касамацу задрал голову вверх, как будто впервые заметил нависшие тучи или надеялся разогнать их суровым взглядом. — И засыплет же… Рейсы пока не отменили, надеюсь, не застряну в пути. — И зачем мы тогда встречаемся? Ехал бы сразу на вокзал. — Во-первых, я должен отдать тебе книгу, — Касамацу взмахнул рукой, отметая любые слова Имаёши о том, что это не срочно — он даже рот открыть не успел. — А во-вторых, я попал прямо между поездами, ближайший через час, я всё успею. Изо рта вырывались облачка пара — температура упала до минус трёх. Давно в Токио не было снега, и надо же было именно сегодня… Имаёши чувствовал досаду: они не виделись на каникулах из-за его поездки к отцу, и теперь неизвестно, когда ещё получится поиграть. Конечно, покидать мяч можно и с Сусой, и явиться на тренировку к команде тоже можно, но играть с Касамацу — это другое. До снега они еще успеют, если только забить на электричку. — Оставайся, — сказал Имаёши, даже не обдумав своё решение. Оно было спонтанным, редким для него порывом, но эгоистичное желание провести день так, как запланировано, подначивало. Касамацу уставился на него, явно не веря своим ушам. — Чего? — Оставайся у меня, предупреди родителей, что скорее всего не успеешь вернуться. С комендантом я договорюсь, она искренне считает меня самым благонадёжным учеником, проблем не будет. — Ты серьёзно? А твои соседи не будут против? Имаёши и сам не понял, как это он так замечательно всё придумал на лету. Вообще-то, он не любил гостей и с трудом выносил чье-либо присутствие в своём личном пространстве. Отдельную комнату он себе выторговал ещё на первом году обучения путём нехитрых манипуляций. Именно это он Касамацу и заявил. Тот в последний раз для приличия уточнил, удобно ли это, и отзвонился родителям. Имаёши тем временем прикидывал, у кого одолжить футон. — Может, ещё успеем покидать мяч? — с сомнением спросил Касамацу. — Я как раз на это рассчитываю. Касамацу захохотал, будто он сказал что-то смешное. Имаёши вёл, когда на линзу очков упала первая снежинка — мелкая, едва заметная. Он отвлёкся, и Касамацу перехватил мяч, сокращая разрыв в счёте до четырёх. — Эй, так нечестно! Да ты посмотри, снег! Снежинок было много. Мелкие, как пыль, они сыпались с неба сверкающими блёстками. Обычно снег валил хлопьями, сейчас же он смотрелся почти нереально, сказочно. Имаёши с трудом перевёл взгляд на Касамацу. Тот тоже стоял, приоткрыв рот, и на лице его читалось какое-то абсолютное детское счастье. Имаёши даже стало не по себе, будто он подсмотрел что-то, ему не предназначенное. — Я всё равно выиграл, продолжать нельзя. Касамацу весело фыркнул, мол, отыграюсь потом, и вытянул руку вверх. Снежинки стали крупнее, Имаёши подошёл к Касамацу ближе и смотрел, как они садятся на его пальцы, моментально тая. Ладонь Касамацу уже была мокрой, на рукаве остались маленькие снежные заносы. Имаёши захотелось пить. — Ну, пойдём? Ещё нужно заскочить в комбини. — Ага. Соглашался Касамацу со старательно скрываемой неохотой. Комната Имаёши была не какой-нибудь каморкой, рассчитанной на одного: в общежитиях Тоо обычно селили по трое, если только вы не оказывались сообразительны, как Имаёши Шоичи. — Надеюсь, твои бывшие соседи остались живы, — сказал Касамацу, осматриваясь. В комнате было довольно чисто, ведь перед каникулами проводилась генеральная уборка, а обрасти пылью и хламом за неделю учёбы Имаёши не успел. Так что Касамацу повезло: он увидел быт Имаёши далеко не с худшей из возможных сторон. — Пойдём, покажу кухню. Скорее всего, там сейчас никого — Суса у родителей, остальные тусят, выходные же. Касамацу подхватил пакет с продуктами и пошаркал вслед за ним в выданных тапочках, слишком больших для него. Имаёши это отчего-то до крайности умилило. Пока присутствие Касамацу не ощущалось как что-то раздражающее, максимум — непривычное, но и только. — Можно, я похозяйничаю? Привычка, двое младших братьев, сам понимаешь, — Касамацу развёл руками. — Для начала — чай. Имаёши с интересом смотрел, как он возится с чайником, заваривает чай, пересыпает купленные конфеты в глубокую миску — первую, что попалась под руку. Имаёши не помогал, опасаясь спугнуть: наблюдать за ним, таким естественным и деловитым, было действительно интересно. — Ты чудо, — не без издёвки сказал Имаёши, подхватывая поднос с чашками, чтобы унести в комнату. Чай пах просто божественно, из того же набора ингредиентов у Имаёши никогда такого не получалось. — Иди к чёрту, — послал его Касамацу. Кончики ушей у него покраснели. Программа на вечер была простой как дважды два: киномарафон и болтовня в приятной компании. Имаёши уже взял у Сусы запасной футон, воспользовавшись запасным ключом и его разрешением, но уселись они всё равно на кровать, прислонившись к стене. Ноутбук на стуле, под рукой — две миски, с конфетами и с попкорном, специально купленным к такому случаю и разогретым в микроволновке. Всё это Имаёши мог охарактеризовать одним словом: уютно. После нескольких попыток посмотреть фильмы, которые не видели они оба и которые отчего-то раз за разом оказывались скучной ерундой, они принялись за любимые матчи НБА. Касамацу то и дело комментировал — шутливо, беззлобно, порой восторженно, так, как Имаёши не умел. Он каждый раз выдавал шутки на грани, а Касамацу давился попкорном от смеха и просил его быть чуть снисходительнее к профессиональным спортсменам, до которых им как до Луны. Он не понимал, что Имаёши и так сдерживался. Очередной матч закончился победой Чикаго Буллз. Имаёши уже успел сползти вниз и полулежал, не в силах подтянуться выше, касаясь плечом живота Касамацу. Он был уютным, тёплым — Имаёши редко чувствовал себя так умиротворённо. А потом Имаёши пришла идея, отказаться от которой было выше его сил. — Ты же гитару из ремонта забирал? — Ну да. Знакомый струны заменил, заодно подтянул анкер. Звучит теперь обалденно. — Сыграешь? Имаёши давно хотел послушать. Он не сомневался, что играет Касамацу так же, как делает всё остальное: старательно, технично и хорошо. С другой стороны, у Имаёши не было музыкального слуха настолько же, насколько и таланта к рисованию, так что даже если Касамацу слажает, он не заметит — идеальный слушатель. — Будет шумно, можно? — Конечно, еще не слишком поздно, — заверил его Имаёши. Они могли бы играть на гитаре и в час ночи — никто бы не сунулся к уважаемому семпаю из студсовета. Большинство младших смотрело на него с благоговейным трепетом и ноткой ужаса, чем он втайне гордился. Касамацу встал, Имаёши, потеряв опору под плечом, сполз окончательно и улёгся на бок. Он смотрел, как Касамацу вытаскивает гитару из чехла, усаживается на футон, пробегает пальцами по струнам, оценивая звучание — как будто пробует на вкус. Сперва он просто наигрывал мелодию, совершенно точно Имаёши не знакомую, но звучную, запоминающуюся. Очки у Имаеши сбились набок, и перед глазами немного плыло, поэтому слушал он внимательнее, чем смотрел. Касамацу запел голосом низким, обволакивающим, может, и не выдающимся, но Имаёши качало на его волнах. Слова были английскими, Имаёши почти не вслушивался, только впитывал в себя тембр и мелодию. Касамацу не смотрел на него, сидел, прикрыв глаза, и казался красивым до совершенства. Имаёши часто думал о том, что Касамацу по-особенному красив, но впервые не мог отыскать в нём ни одного изъяна. Песня была, конечно, про любовь. Имаёши выхватил пару строк и, когда Касамацу закончил, с улыбкой сказал: — Эх, Касамацу, такая романтика пропадает. Не будь мы друзьями, я бы повёлся. Касамацу, вопреки ожиданиям, не рассмеялся — положил гитару, медленно встал и склонился над Имаёши. Он был раздражён, вот что увидел Имаёши, ещё до того, как Касамацу сказал: — Разве я говорил, что хочу с тобой дружить? Имаёши даже не успел оскорбиться, прежде чем Касамацу сгрёб его за ворот и поцеловал. Целоваться он не умел — этим пониманием Имаёши цеплялся за реальность, пытаясь не утонуть в водовороте ощущений. Губы у Касамацу были на удивление нежные, не обветренные, как вечно у него самого, прикосновения — твёрдыми, напористыми. Касамацу умел быть уверенным и грубым, но Имаёши и представить не мог, что целуется он так же. Пусть неумело, но страстно — не ответить ему сложно, не поддаться — просто невозможно. Имаёши поднял руку, провёл пальцами по загривку, от выпирающего позвонка до линии роста волос — Касамацу вздрогнул, сбился, раздражённо прикусил его нижнюю губу. Имаёши укусил его в ответ, зализал укус, широко проведя языком, нырнул им в приоткрытый рот. Он хотел Касамацу. Его сложно было не хотеть, если тебе всегда нравились парни, тебе восемнадцать и твои глаза не на затылке. Отказываться от предложенного Имаёши не собирался, он же не дурак. Получив прямой ответ, Касамацу не стал медлить — забрался на диван, навалился сверху, ослабив хватку. Имаёши почувствовал горячую ладонь на животе, властно стиснувшие его бок пальцы, после — мягкое, ласковое поглаживание от груди до низа живота. Касамацу хрипло выдохнул, тяжело вдохнул — он был шумным, страстным, и от этого Имаёши завёлся ещё больше. Он готов был кончить от одних только звуков и невинных прикосновений, но Касамацу пошёл дальше, сцепившись в схватке с его ремнём. Имаёши не возражал не потому, что у него был занят рот или окончательно поехала крыша. Вовсе не поэтому, нет. Касамацу справился с пряжкой без посторонней помощи — Имаеши как раз был занят ощупыванием гряды острых позвонков на его спине и размышлениями, как далеко они готовы зайти. Спешить не нужно — это всё, что решил для себя Имаёши перед тем, как разум его отключился. Касамацу дрочил ему в быстром, рваном темпе, влажной от слюны рукой. Его колено тёрлось о яйца Имаёши, и было в этом что-то абсолютно властное, такое, отчего у него коротило в мозгу. Касамацу больше не целовал его — так они не смогли бы дышать, — зато выдыхал прямо над ухом, доводя его окончательно. Они не проронили ни слова, с губ Имаёши срывались только стоны, потому что никаких связных фраз в голове не зарождалось. Он едва додумался расстегнуть Касамацу ширинку, что оказалось той ещё задачкой, но так и кончил, едва забравшись пальцами за резинку его трусов. — Не люблю одалживаться, — сказал Имаёши хриплым, незнакомым даже ему самому голосом, и стащил с Касамацу штаны вместе с бельём. Судя по потемневшему, совершенно бездумному лицу Касамацу, тот не возражал. Касамацу уезжал рано, опасаясь, что снова начнётся снегопад и на этот раз затянется. Имаёши, изрядно уставший, ошалевший от своей везучести и удовлетворения жизнью, совершенно не хотел его отпускать. Они не говорили о том, что произошло, просто продолжили утром в том же духе: целовались и не могли отлипнуть друг от друга так долго, что едва не опоздали на нужный поезд. Имаёши бы не сильно огорчился, но родители ждали Касамацу к семейному обеду. На прощание они пожали руки: Касамацу мягко огладил большим пальцем его ладонь, и это было лучше, чем поцелуй. Глаза его горели, и Имаёши тоже чувствовал себя воодушевлённым. Сообщение пришло, когда он уже подходил к общежитию: «В следующее воскресенье я хотел пройтись по торговому центру, нужны новые кроссовки. Приедешь?» «Конечно, моя очередь», — написал Имаёши, улыбаясь. *** Для примерки кроссовок им совершенно точно не нужна была примерочная, но с последней встречи прошла неделя, а они шлялись по магазинам, как придурки, и Имаёши даже не мог коснуться Касамацу при стольких свидетелях. Поэтому конкретно Имаёши в ней нуждался как никогда. Он втянул вяло сопротивляющегося Касамацу в самую дальнюю кабинку у стены, и поправил плотную занавеску резким, нервным движением — пальцы его дрожали. Касамацу прижимал к груди приглянувшиеся кроссовки двадцать шестого размера и предупреждающе мотал головой. Имаёши не собирался его убеждать, по крайней мере, словами — он сразу полез целоваться, не обращая внимания на беззвучное шипение Касамацу. Он был неправ, конечно, их могли спалить на раз-два, и это получилось бы не самое приятное приключение, но Касамацу сам был виноват. Раньше Имаёши не думал о нём в таком ключе, а теперь знал, что Касамацу хочет его. Знал и пользовался этим. Касамацу сдался, бросил кроссовки на пол и вцепился пальцами в его волосы на затылке, больно потянул — Имаёши очень нравилась такая пылкость. Они целовались, в спешке сталкиваясь зубами, очки Имаёши сползли на кончик носа и немного мешались — им обоим было плевать. Имаёши вцепился в пуговицу на джинсах Касамацу, не думая, что собирается сделать, и тут их обломали. — Извините, у вас всё в порядке? Они замерли. Касамацу смотрел на него круглыми, растерянными глазами, и совершенно точно не собирался ничего отвечать. — Этот размер маловат, нога не лезет. Можно чуть больше? Имаёши на вытянутой руке передал оставшиеся нетронутыми кроссовки, не показываясь наружу. Их приняли. — Да, конечно, подождите минутку. Консультант удалился, и тогда Касамацу сказал: — Да ты ненормальный, Имаёши. На что Имаёши согласно покивал головой и начал с сожалением заправлять рубашку Касамацу обратно в джинсы. Кое-как выйдя из магазина под подозрительным взглядом молоденькой консультантки, Касамацу разнылся: — Теперь придётся искать в другом месте. А ведь там такая скидка… Они так ничего и не купили: принесённые на замену кроссовки оказались велики, а просить ту пару ещё раз Касамацу постеснялся. — Всё из-за тебя. Черт, уже надоело круги тут наворачивать. Играть не в чем. Бесит. Касамацу ворчал и грустнел прямо на глазах: кажется, кроссовки действительно ему приглянулись. Раньше Имаёши и представить не мог, что Касамацу тот ещё шмоточник, но после трех кругов по всему торговому центру ему было о чём подумать. Хотя бы о вечных браслетах на запястьях Касамацу, футболках с забавными принтами, модных кепках и обуви. Не иначе как дурное влияние Кисе. — Ладно, всё. Я просто пойду и куплю их. Жди здесь. — Эй! Я их даже не мерил, а вдруг тот размер не подойдёт? Имаёши закатил глаза: — Ты всегда носишь похожие модели и именно этот размер, кого ты обманываешь. Имаёши пришлось бесстыже улыбаться под пристальными взглядами работников магазина, пока ему упаковывали и отдавали кроссовки. Но он стойко пережил минуты позора, представляя, как будет мстить Касамацу: с чувством, толком и расстановкой. Никакого толка и расстановки в туалете кафе по понятным причинам не получилось. В кабинке было слишком тесно для двоих, даже если один стоял на коленях. Касамацу закрывал рот ладонью, чтобы не стонать вслух — у него почти получалось. Они вообще были очень, очень тихими, насколько тихими могут быть люди, занимающиеся оральным сексом в общественном месте. Всхлипы на грани слышимости заводили Имаёши так, как не получалось ни у одной порнухи. Он брал у Касамацу в рот и парадоксально наслаждался ощущением своей власти — тот реагировал на каждое его движение чутко и остро, ноги его подкашивались. Имаёши компенсировал отсутствие опыта смелостью и наблюдательностью — теперь он точно знал, как нравится Касамацу, и доводил его до исступления резкими, короткими движениями, сменяющимися медленной лаской. Касамацу кончил, выдохнув его имя, хотя Имаёши бы не поручился. В ушах его звенело, он всерьёз беспокоился о том, чтобы не испачкать штаны. Ширинка давила на член — то ещё удовольствие. — Поднимись, — прошептал Касамацу. Имаёши не понял, просьба это или приказ, пошатываясь, встал с колен. Они болели после пяти минут на кафеле, но едва ли он жаловался. Касамацу провёл пальцами по его губам, обрисовал контур — живописное, должно быть, зрелище. — Хоть бы ширинку расстегнул, дурак, — сказал он и принялся делать сам. — Не до того было. Получилось невнятно, рот как будто больше ему не принадлежал — губы горели, челюсть немного онемела от напряжения. На языке остался вязкий привкус, совершенно не раздражающий. Касамацу поцеловал его — и это было хорошо. *** В последнее время Имаёши редко удавалось расслабиться: подготовка к вступительным шла полным ходом, и в голове постоянно крутились обрывки математических формул, смутно знакомые даты и не связанные с ними события. Но сейчас — сейчас его отпускало. Затылок так удобно лёг на колени Касамацу, что Имаёши боялся пошевелиться. Лёгкими, плавными движениями Касамацу перебирал его волосы, то накручивал пряди на пальцы, то массировал кожу головы. Он вчитывался в конспект по физике и почти не отвлекался на Имаёши — гладил его бездумно, ласково. Имаёши балдел, прикрыв глаза и вслушиваясь в мерное дыхание над собой. Раньше он и подумать не мог, что будет так упиваться чьей-то близостью и вниманием. Имаёши всегда считал себя человеком самодостаточным — так оно и было, но собственный эгоизм сыграл с ним злую шутку. С Касамацу было так комфортно, что Имаёши стал от него зависеть. Ладонь Касамацу накрыла его лоб, с губ сорвался вздох. Имаёши почти физически ощутил его взгляд и приоткрыл веки. — Что? — Ты слишком много думаешь, — сказал он с улыбкой. У него был странный взгляд — мягкий и рассеянный, тёплый. Касамацу часто смотрел на него так, и от этого Имаёши терялся. Возникало ощущение, словно он упускал из виду нечто критично важное. Возможно, упускал намеренно. — Должен ведь кто-то из нас двоих думать, — усмехнулся Имаёши. Он отобрал конспект у Касамацу и ткнул его в давно уже замеченную ошибку: — Вот тут минус потерял. — Мог бы и раньше сказать, — пробурчал Касамацу. — Битый час бьюсь. — Да как-то к слову не пришлось. — Мудак, — беззлобно обозвал его Касамацу и принялся черкать в конспекте. Свободную руку он снова запустил в волосы Имаёши. То умиротворение и абсолютное спокойствие больше к Имаёши не приходило. Он смотрел на сосредоточенно хмурящегося Касамацу и размышлял, показалось ему или нет. А если не показалось — как он должен поступить? Так, как будет лучше для Касамацу, конечно. Но пока ещё ничего не ясно. *** Зима была уже на излёте. Зацвели сливы, в воздухе витал их терпкий аромат — Имаёши глубоко вдохнул, прикрыв глаза. Тёплый, прогретый воздух щекотал горло: на берегу залива Сагами было тихо, безветрено. Солнце слепило, отражаясь от волнующейся воды. Он приехал раньше оговоренного и теперь ждал Касамацу на набережной — тот всегда приходил минута в минуту, не раньше и не позже. В сумке Имаёши лежала сменная обувь и конспекты, забытые Касамацу в прошлый приезд. Они оба усиленно готовились к экзаменам и не собирались встречаться ни на этой неделе, ни на следующей, но конспекты подкорректировали их планы. Сейчас Имаёши радовался тому, что смог вырваться — в Токио никакого предчувствия скорой весны не было, только холодный ветер, срывающий лепестки слив. — Давно ждёшь? — Минут двадцать, — ответил он, не оборачиваясь. Касамацу подошёл и встал рядом, налёг всем весом на перила — они не поддались, конечно. Имаёши взглянул на него мельком — Касамацу был одет ещё легче, чем он сам, бледен, и как будто чуть исхудал. Просиживания над тестами ночи напролёт определённо не шли ему на пользу. Да никому не шли. — И сколько ты спал, а, Касамацу? — Могу спросить у тебя то же самое, — отмахнулся он. И невпопад признался: — Я скучал. Имаёши не знал, скучал ли он сам. Ему просто было некогда, к вечеру он так уставал, что даже подрочить не мог, не то что вспомнить о Касамацу. Они созванивались раз в три дня, Имаёши специально поставил себе напоминание, чтобы не забывать — иначе Касамацу на него дулся. На самом деле, он занимался самообманом. Имаёши прекрасно знал ответ: он не скучал в том смысле, который вкладывал в это слово Касамацу. Потому что так он был устроен. — Возьми сразу конспекты, будет глупо, если мы о них забудем, — перевёл он тему. Он выудил из сумки тетради, вручил их Касамацу — тот, не глядя, сунул их в свой рюкзак и снова забросил его на плечо. Он стоял вполоборота, улыбался и смотрел на Имаёши так, что того в дрожь бросало. — Ты странно смотришь. Что-то на лице? Имаёши никогда не спрашивал о таком, хотя каждый раз хотел, но даже сейчас обернул всё в шутку. Он боялся, отчаянно боялся услышать подтверждение своей догадки, потому что уже решил, что будет делать. Касамацу произнёс именно то, чего Имаёши надеялся не услышать: — Просто я люблю тебя, вот и всё. Имаёши отшатнулся неожиданно даже для себя самого, и тогда улыбка Касамацу поблекла — он сообразил, что именно сказал. Но куда больше его поразила реакция, это было ясно. Имаёши знал, что должен сделать. Всё просто: он не хотел всего этого. Касамацу был хорошим человеком, и именно в этом заключалась проблема. Имаёши не собирался портить ему жизнь. Никакой любви к нему Имаёши не испытывал — он не умел, попросту не верил в её существование. Художественное преувеличение, самообман, желание убежать от низменной реальности — любовь была всем, кроме, собственно, настоящего чувства. Но Касамацу — прекрасный, стойкий, искренний Касамацу — определённо заслуживал чуда, а не Имаёши, который не мог дать ему даже видимости ответного чувства. Он не сразу понял, как серьёзно относится к их отношениям Касамацу, и ещё дольше тянул с тем, чтобы всё разрешить. Тянул из собственного эгоизма и в надежде, что Касамацу не сможет терпеть его так долго, быстро разочаруется, и они вернутся к тому, с чего начинали. Сейчас же Касамацу смотрел на него растерянно, взгляд его бегал, словно выискивая ответ в выражении лица Имаёши. Это не придало Имаёши сил, но он всё равно решился: — Ты понимаешь, что я не тот человек, который может ответить взаимностью? Касамацу зябко передёрнул плечами и не ответил. Он уже знал, что услышит, Имаёши явственно это видел. — Ты мне нравишься, нам хорошо вместе, но любовь и вся эта пафосная чепуха на всю жизнь — это бред. Не для меня. Я не чувствую того же и никогда не буду. Касамацу вздрогнул, как от удара, и на лице его заиграли желваки — он собирался спорить. Имаёши не мог его остановить, не имел права оставлять недосказанность или лазейки для себя. Что бы ни сказал Касамацу сейчас, это ничего не изменит, но он должен думать: «Я сделал всё, что было в моих силах». — Да с чего ты взял, Имаёши? Ты такой же человек как все, нихрена не особенный. И если дашь себе шанс… У Имаёши вырвался смешок — так нелепо прозвучало это «себе». Ему не нужны были никакие шансы, он совершенно точно не собирался влюбляться в кого-то, пусть даже в Касамацу Юкио, который во всем его устраивал. И он должен донести это в доступной форме, а потом оставить выбор за ним. Как будто он существует, этот выбор. — Ты идиот! — рявкнул Касамацу. На его щеках хаотично алели пятна — он краснел так только когда выходил из себя до предела. Имаёши, следуя плану, сказал самое резкое, что вертелось на языке: — Для меня это не всерьёз. Подумай об этом и реши, как быть дальше. Касамацу выдохнул и как-то разом обмяк, будто в одну секунду его накрыло смертельной усталостью. Он отвернулся, ссутулившись, облокотился на перила и уткнулся невидящим взглядом в океан. Имаёши тоже перевёл взгляд на воду, вдруг осознав, что ему некуда торопиться. Поднялись волны. Они разбивались о берег, пенясь и выбрасывая на песок бурые клочки водорослей и камни. Прямо над ними пролетела чайка — Касамацу вздрогнул от её вскрика. Он с удивлением посмотрел на Имаёши, будто забыл о его присутствии. — Я подумаю, Имаёши. Иди, — тускло сказал он. И тогда Имаёши пошёл. Он знал, что поступает правильно, хотя и запоздало: ему стоило подумать о чувствах Касамацу раньше. Но он не сомневался, что Касамацу справится, и всё будет нормально — не у них, конечно, но по-отдельности — точно будет.