Закон неприятностей

      

«Не смотри, не смотри ты по сторонам…»

      — Молчать! — проревел дядя Вернон, и его лицо, до этого мертвенно бледное, вдруг резко пошло нездоровыми красными пятнами еле сдерживаемого гнева. Гарри одновременно слышал его слова и не слышал. Крики, в большинстве случаев, проходили мимо него; полное терпение, абсолютная ненавязчивость, бессмысленность… Бессмысленность? Гарри опустил глаза и еле удержался, чтобы опять не пожать плечами. Исполнительность и спокойствие, что же ещё нужно для «нормальной» жизни?       Он вперился взглядом в свою начищенную обувь, от того не кажущуюся более новой и красивой, но зато, по его мнению, очень аккуратной. Его это не беспокоило. Зачем обращать внимание на злые взгляды, ядовитые шепотки за спиной, побои и унижения? Почему нужно слушать крики? Можно же просто уйти в себя…       На самом деле, он даже не пробовал оправдываться, это всё равно бы не подействовало. Гарри всего лишь хотел обратить внимание на то, что дяде не нужно так сильно нервничать. У него были серьёзные проблемы с сердцем, хотя, не были, а есть сейчас. И его здоровье с каждым годом будет только ухудшаться. Он знал это, и они знали об этом.       Сейчас каждая комната этого полностью, до недавнего времени, идеального дома была раскрашена в яркие, неестественные цвета. Вокруг порхали бабочки, цветы в вазонах внезапно приобретали не характерные ранее им особенности, такие, например, как умение говорить. Они такие болтливые… На подоконниках и под коврами лежали невероятно вкусные «съешь меня» в виде пряников и грибов, и на них, к огромному сожалению дяди Вернона, позарился Дадли.       Даддерс теперь стал таким же небольшим, как вечно дёрганый белый кролик с красными глазами и маленькими часиками на серебряной цепочке. Он бегал своими маленькими, но от этого не менее толстыми ножками по всему дому, визжа от ужаса, и тётя Петунья никак не могла его поймать. Хотя зачем ловить эту свинью? Непонятно. Гарри неожиданно сам для себя кивнул, а дядя Вернон на это только рассвирепел ещё больше. Ну и пусть. Пусть краснеет, зеленеет и даже синеет. Рано или поздно оно всё равно этого не выдержит. Сердце дяди... взорвётся и остановится, как уже давно изжившие себя часы. Не будет слышно ни стука, ни тиканья. Гарри еле заметно улыбнулся.       В доме можно было унюхать запах густого серо-белого табака, который обычно выпускал большими клубами… Гусеница. Гарри мотнул головой, и всё будто завертелось: огромная гусеница на таком же огромном грибе; неучтивая, задающая слишком тяжёлые вопросы. Наверное, всё перемешалось. Гарри содрогнулся от порыва ветра, а также от последующей оплеухи. Он уже давно не пробовал увернуться. Дальше будет хуже.       Он повернулся к дяде Вернону спиной и пошёл в сторону чулана — внутри него едва теплилась надежда, что он сможет попасть в тот самый мир, которого нет, и который, несмотря на это, существует. Только вот в чулане, к его вялому неудовольствию, ничего волшебного не оказалось. Он вздрогнул, услышав резкий звук задвигаемого засова. Ничего, со временем все часы остановятся. Гарри молча скинул с себя одежду и надел свою ещё более старую, чем повседневная одежда, пижаму.       Матрас под телом был мягким, а одеяло достаточно большим, чтобы им можно было накрыться полностью. Но так было не всегда. Гарри прикрыл глаза, так как смотреть в тёмный потолок не было абсолютно никакого желания. Он вспомнил, что не всегда был «таким». Раньше он радовался самой меньшей похвале и очень сильно обижался на жестокость, которой его почти всегда награждали родственники. Подумаешь, свет иногда в помещении мигал, да лампочки лопались. Это же, по сравнению с тем, что сейчас, совсем цветочки. Маленькие и почти нежные.       У малыша Дадли навсегда развилась одна интересная фобия в виде боязни игрушек. Когда он открыл глаза и хлопал ими, как тупая свинья, ещё не понявшая, что её сейчас будут резать, начали ходить игрушки. Вернее, они и до этого ходили, но люди иногда так невнимательны… Гарри вспомнил панический крик и плач Дадли. Тот испугался своего любимого робота, которым он всегда бил Гарри по голове. Игрушка всего лишь хотела погладить его по щеке, подумаешь, поцарапала немножко.       Родственники считали, что он «ненормальный», а Гарри считал, что они сами виноваты. Он перестал быть самим собой после каких-то таблеток, которые ему скармливала тётка. Отказаться он не мог, один раз попробовал. Гарри засопел, вспомнив, как его заставили выпить «эту чёртову таблетку». Дядя тогда пригрозил, что сам запихнёт её ему в рот и будет двигать его челюстью, для того чтобы он смог её пережевать. Он даже схватил Гарри за подбородок, стискивая пальцы чуть ли не со всей силы. Было больно. И синяки тоже через несколько минут начали наливаться болезненной синевой и желтизной.       Они не сразу поняли, что сами оказались виноваты в том, что наделали. Каждый всплеск был так ярок и так сладок, что, казалось, это было невозможно. Только в эти недолгие моменты он чувствовал «настоящие» эмоции. Подумаешь, после этого им становилось жить сложнее. Ему же тоже сложно.       Гарри вспомнил, как тётка с дядей стали на некоторое время не «обычными» людьми. У Вернона отросли копыта, а у тётки длинный нос, как у Пиноккио из сказки. Дадли в тот момент находился в школе, но Гарри был полностью уверен, что у него бы появился свиной хвостик. Они не выходили из дома целую неделю, пока копыта и нос не пропали полностью. Правда, после этого нос тётки периодами сильно чесался, а при шагах дяди иногда можно было услышать цоканье копыт. Обычно он тогда напрягался, оборачивался назад и краснел от злости. Дядей Верноном всегда руководила самодовольная ярость, а тёткой — брезгливая зависть. Петунья всегда смотрела на Гарри с брезгливостью.       Было время, когда почти месяц на каждом пороге тётку вместе с её муженьком и сынком что-то яростно душило. А также обирало. На их шеях всегда после этого оставались следы маленьких коготков, зубов, а также большой руки. Петунья теперь сильно боялась переходить через пороги, хотя делала это зря. Время того их ужаса уже прошло. Чаще всего в Гарриных взрывах страдали родственники, как телесно, так и духовно. Хотя, по его мнению, в духовном плане им страдать было нечем.       Один раз в доме даже завелась стая маленьких, но очень кусачих акул. Они появились только в ванной, помещение которой было почти полностью затоплено водой. Как же дядя орал, когда ему в ногу вцепилась небольшая серая тварь… А момент, когда мебель в доме стала невидимой? Вот тогда Гарри мог бы посмеяться, но у него не было такой возможности. Самым, наверное, шокирующим для тётки с дядей было поменяться телами, ну, а для Дадли стать табуреткой, на которую усадила зад паникующая тётка, понявшая, что она не вполне женщина. Этот эффект продлился меньше двух недель, к большому сожалению Гарри. Он не мог испытывать ярких эмоций, но зато он мог чувствовать удовлетворение от происходящего.       О том, как его наказывали, говорить не стоило. Хотя задница хорошо помнит ремень и те белесые полоски, что остались от прута… Еле заметные, но они всё же были. Даже волосы, и те помнили, что случается, стоит только из Гарри вырваться тому, что он не мог контролировать. Действительно не мог; она, та самая неизведанная сила, ему не подчинялась. Он чувствовал её, но управлять не мог. Это как видеть Луну, к которой просто невозможно притронуться. Протянуть руку и сделать этого нельзя. Да и на космических аппаратах лететь тоже было не вариант, понятное дело.       Не такие сильные, как при «выбросах», но Гарри всё же испытывал эмоции, читая книги. Он брал их в школьной или городской библиотеке и читал, читал, читал… Библиотекари не могли нарадоваться на него, но школьная библиотекарь всё же, глядя на Гарри, чувствовала себя неуютно. Она хвалила его и говорила о том, какой он любознательный мальчик, чувствуя страх и фальшиво при этом улыбаясь. Фальшь Гарри чувствовал всегда, даже если с человеком он был знаком не больше пяти минут. Они боялись проницательного взгляда его зелёных глаз. Городской библиотекарь не боялся его лишь потому, что сам был на редкость чудаковатым типом.       Больше всего Гарри нравились приключенческие фантастические произведения. Ему нравилось читать это и видеть там что-то необычное, не такое. Правда, себя с этими произведениями он редко отождествлял. Всё же, это не та реальность, которая существует сейчас. Книжные фантазии происходят в альтернативных мирах, там, где всё возможно. Иногда Гарри думал, что тут тоже всё возможно, но отгонял от себя эту мысль. Если бы всё было именно так, то его отсюда давно бы забрали.       Но он живёт тут с людьми, которые не питают к нему каких-либо тёплых чувств. Он мог бы проклясть свою непохожесть и желать стать обычным, но не хотел. Они всё равно помнят его «ненормальным». Они будут продолжать измываться над ним, зная, что останутся абсолютно безнаказанными. Но сейчас у него есть что-то такое, что периодически вырывалось наружу и мстило. «Она», сила, заставляла их бояться, а ему давала возможность много чего узнавать. Например, он давно ещё начал слышать тиканье невидимых часов и научился ждать терпеливо, дабы в будущем посмаковать то, что должно обязательно случиться.

* * *

      Последние недели тётка начала ходить донельзя возбуждённой, и он чувствовал что-то, что должно было изменить его жизнь полностью. Недавно произошёл ещё один взрыв, из-за которого ножи на кухне вдруг ожили и начали охотиться за жителями дома. Да и не только ножи, полотенце вчера чуть было не задушило Дадлика, но его спасли… Покрывала, одеяла, шторы, скатерти, салфетки и вообще различные предметы мебели старались досадить хозяевам дома. Хотя, Гарри совсем не был уверен в том, что шторы хотели именно досадить, а летающие вилки — остро пощекотать.       Сегодня с утра ожила дверная ручка в комнату Даддерса и захватила в плен руку дяди Вернона. Он не мог ею дёрнуть лишний раз, она была уже не красной, а просто немного посиневшей. Правда, Гарри знал, что дверь продержит Вернона только до вечера, и тот сможет спокойно наказать его. Желудок сжался, и Гарри, выйдя из чулана, пошёл на кухню подкрепиться. Может, ему и влетит, но точно не сейчас, ибо дома всё внимание было приковано к дяде.       Гарри с ощутимым удовольствием смотрел на содержимое холодильника. Еда тоже вызывала у него позитивные, но всё же слабые чувства. Позитив, по его мнению, заключался в чувстве сытости, которое было очень приятным. Намного лучше чувствовать себя сытым по горло, чем голодным настолько, будто бы внутренние органы сжимаются в один урчащий от голода узелок. Он неслышно хмыкнул и, умыкнув из холодильника большой кусок колбасы, а также взяв в тумбочке хлеб, унёс его в чулан, не забыв поставить чайник.       Правда, его покою долго продержать было не суждено — дверь в чулан открылась, тощая рука тётки вытянулась в поиске чего-то, и Гарри, засунув еду подальше, чтобы тётка её не увидела, тронул снующую руку, которая тут же вцепилась в его запястье мёртвой хваткой. Тут же его вытянули на белый свет и сунули в руки странного даже на первый взгляд вида конверт, на котором изумрудными чернилами было написано его полное место жительства. Даже то, что он спал и проводил много времени в чулане…