welcome home

I donʼt know what else to say, but youʼre pretty fucking dope Я не знаю, что еще сказать, но ты такой чертовски клёвый, Just so you know Просто чтобы ты знал. Iʼve been thinking 'bout ways that I wanna hold you close Я всё искал возможности быть к тебе поближе, Just so you know Просто чтобы ты знал. I donʼt know what else to say, but youʼre pretty fucking dope Я не знаю, что ещё сказать, но ты такой чертовски клёвый, Oh, just so you know О, просто чтобы ты знал. I donʼt know how else to say it, but youʼre pretty fucking dope Я не знаю, что ещё сказать, но ты такой чертовски клёвый.

Когда Тарьей понимает, что сегодня им снимать сцену в отеле, сердце просто уходит в пятки. Он старался не думать об этом дне, возвращался мыслями, конечно, но как только осознал, то просто потонул в этом. Руки заметно подрагивали с самого утра, и Сандвик совершенно не знал, куда их деть, чтобы никто не заметил. Он понимал, что волноваться не о чем. Они целовались, они обнимались, они чувствовали возбуждение друг друга, но черт, черт, черт. Это совсем другое, и парень совсем не готов к этому. Он знает, что Хенрик вряд ли хоть на миг задумывается, для него это роль, часть сериала, просто отснятая сцена, которая потом отодвинется на задворки сознания. Холм не влюблен, а вот он — еще как. Тарьей нервно кусает губы и постукивает ногой, наблюдая, как люди крутятся вокруг старшего. Тот выглядит просто сногсшибательно, и, о боже, честное слово, он просто боится потерять сознание, когда Хенрик коснется его своими длинными холодными пальцами. Пальцами, которыми он уже касался его губ. Непроизвольно Сандвик касается своих губ и чувствует кровь. Он все же прокусил кожу, их зовут снимать сцену, как они поднимаются в лифте, но Тарьей еще несколько минут сидит на месте, прижимает ватку и думает, что сегодня день его смерти и Хенрик в роли палача. Они поднимаются в лифте, на них направлена камера, и он даже не думает об этом, потому что Хенрик приближается к нему, целует куда-то в район виска, рука ложится на его плечо, и Тарьей просто на автомате приобнимает его за талию и улыбается, улыбается, улыбается. И, блядь, как же больно, что сейчас он настоящий, а Хенрик - просто Эвен, и все это так путается в душе младшего, что хочется просто умереть. Они обнимаются, и Холм пахнет просто восхитительно, и желание вдыхать этот запах бьется в черепной коробке, и, господи, Сандвик позволяет себе это. Он втягивает носом воздух, немного дрожит, но на камеру этого не видно. Снова залипает на губах парня, просто не может ничего с собой поделать, и все это бесконечно жестоко по отношению к его сердцу, которое трещит по швам. Когда Хенрик нависает над ним, Тарьей не может думать и просто пялится. Он не помнит, что должен делать, поэтому просто решает быть собой, при этом знает, что старший действует так, как должен это делать Эвен. Надежда внутри болезненно хрипит и замолкает, находясь на грани смерти, как и владелец. Найшейм скользит руками по его телу, они целуются, и Сандвик дышит шумно, прерывисто. Это все сводит его с ума, он будто в клетке и ключа у него нет. Когда губы Эвена касаются его шеи, то внутри все взрывается. Поцелуи переходят на грудь, и он хочет кричать от бессилия. Он будто знает, как довести Тарьей до отчаяния. Младший ни капли не возбужден, все внутри дрожит от напряжения и страха, камера и все помещение давят на него. Обстановка не кажется ему интимной, тысячи человек будто смотрят на него и смеются, говоря, что актер из него никудышный и о том, как глупо влюбляться в коллегу. Раз. И губ больше нет на его груди, Хенрик с миленькой улыбочкой отстраняется, шепнув ему: «Это все игра, мелкий, мне совершенно плевать на тебя, но, боже, твой разбитый вид и правда заводит меня, просто тормоза срывает». Усмешка красуется на полных красивых губах, а Тарьей просто растерянно смотрит на него, чувствуя, как надежда умирает в груди. Он сам умирает. Разве любовь причиняет столько боли? Холм пожимает плечами. Он не знает, что чувствует. Вид разбитого мальчишки вызывает смешанные чувства, и он не может понять, каких больше. Тарьей действительно возбуждающий, это приходится признать, и, будь они одни, Хенрик без сомнений разложил бы его прямо тут. Он думает, что так будет проще, что теперь тот не будет светить лыбой направо и налево, не будет считать, что ебаная любовь возносит до небес. Поймет, что они не будут жить долго и счастливо, и что, блядь, Холм не верит в эти сказки, потому что его сломали, он знает, каково это. Теперь пусть это знает и Тарьей. Он не понимает, почему на душе так неприятно. Привык, что вообще ничего не ощущает, будто души и вовсе нет, но сейчас, господи, чувствует себя таким живым, что хочется придушить мелкого собственными руками.

***

Тарьей не знает, как смог доиграть свою роль, говорить еще что-то. Зато слезы были настоящими. Он готов был разрыдаться прямо там, растеряв остатки гордости. От Хенрика просто веяло холодом, и Сандвику забиралось это под кожу, заставляло сковать льдом душу. Он знал, что Холму было больно когда-то, но не понимал, чем заслужил сам это. Хотелось просто лечь на кровать и умереть, забыть все это. Хотелось никогда не сниматься в этом сериале, не встречать Хенрика и не лежать с разбитым сердцем. Тарьей никогда не считал себя уродом, не думал, что с ним такое случится. Он знал, что старший с ним неискренен, но это так больно ударило по нему, этого не ожидал, еще и в такой момент. Момент, когда парень успел потеряться в ощущениях, проникнуться еще большей любовью и заставить сердце гулко биться в груди. Раз. И нет ничего. Мир рушится на части, рассыпается в руках Тарьей, но он все равно чувствует ту любовь, которая оплела его сердце. Ощущает себя в заточении этих чувств, не может выбраться, взять себя в руки и просто идти дальше. Сандвик, блядь, уверен, что Хенрик предназначен ему, что это все не зря. И если ему должно быть больно, то ладно, он готов перетерпеть это и начать бороться снова. Если Холм его не любит, то Тарьей готов любить за двоих, готов отдавать ему всего себя и давать постепенно ломать. Он не спит всю ночь, размышляя, как жить дальше, если старшего скоро не будет в его жизни. Хенрик не знает, почему в памяти впечатались грустные глаза Тарьей, почему стоит ему прикрыть веки, и он видит лежащего под ним младшего, и думает, что, о боже, хочет видеть это каждый день. Парень помнит все очертания тела, такого хрупкого и требующего ласки. На его веках будто выжжен образ Сандвика, его глаза, полные желания вперемешку с болью. И впервые Холм думает, что он не хотел бы видеть в них страдания, только свое отражение и улыбку. Ему кажется, что равнодушие внутри него треснуло, дало сбой. Сердце трепыхается в груди, и парень удивлен, что оно вообще там, а не в руках у младшего, который что-то изменил в нем, будто нашел недостающий кусочек и поставил на место. Хенрик не знает, что ему делать с этой деталькой, поэтому он лежит всю ночь, ворочается и думает про чудесно-печальные глаза и нежную кожу.

***

Тарьей около пяти утра почему-то вспоминает про Ларса, находит бумажку, набирает его номер и с нетерпением слушает гудки. — Алло? — Хрипло раздается в трубке. — Это Тарьей! — Сейчас пять утра, детка, — смеется парень и, судя по шуму, садится. — Я... ох, черт, сейчас же пять утра! — Ну да, я только что сказал тебе об этом. Что-то случилось? — Мм… тут, я не знаю, в общем, я хотел бы с тобой поговорить, если вдруг ты найдешь время и, конечно же, если вообще хоч… — Тарьей! — А? — Жду тебя, поторапливайся. Адрес вышлю смской. Прекрати бормотать, это ты меня разбудил, а не наоборот. Так что давай, собери мысли в кучу и вытаскивай свой костлявый зад на улицу, окей? — Л-ладно, — выдыхает Тарьей и тут же убирает телефон, начинает собираться, крутится перед зеркалом. Он смотрит на опухшие глаза и фыркает, потом поворачивается спиной, рассматривает задницу и думает, что, ну, черт, не такая она и плоская, в самом деле. У Хенрика, конечно, лучше, но он - говнюк, так что это бонус Сандвику. Уже через полчаса он в доме у Ларса. Тарьей просто ходит с открытым ртом, иногда хмурится, а иногда восторженно пищит. Огромное пространство, но при этом здесь так уютно, что ему просто хочется остаться тут. — Итак, что случилось? — Парень будто выплывает из кухни и ставит кружки с какао на маленький столик у дивана, на котором расположился Сандвик, ощущающий себя немного неловко. — М-мне правда жаль, что я тебя разбудил, я совсем не думал и просто… — Так, детка, ты можешь не бояться меня, не стесняться и не извиняться постоянно, ладно? Я уже понял, что это связано с Хенриком, но хотел бы узнать поконкретнее, если ты решишься мне рассказать. Не кусаюсь, но если ты захочешь… — со смехом заканчивает Ларс, и, господи, это восхитительный звук, но при этом в голове проносится что-то вроде «с Хенриком, конечно, не сравнится». Становится обидно, невозможность хоть на некоторое время забыть Холма грызет его. Он не сдался, ему просто нужен отдых, потому что бороться, когда тебе не идут навстречу, сложно. — Он просто сказал, что я ему не нужен, что это была игра, и я почти был готов к этому, но почему-то так больно, это просто рвет меня на куски, — улыбается Тарьей и делает глоток. — Ты не выглядишь… расстроенным. — Потому что я буду бороться. — Хорошо, детка, но прежде чем ты будешь бороться, ты отдохнешь. — Но я… — Ты ведь не спал, я знаю, но вряд ли ты будешь делать это сейчас, так что предлагаю посмотреть тебе какой-нибудь фильм? — Конечно! — Щеки Тарьей вспыхивают, и он широко улыбается, радуясь. Может, наконец нашел себе друга? Который поймет и поддержит, не вышвырнет и не скажет, что он не нужен? — Тогда сиди тут, я принесу тебе попкорн, мармелад и еще какао, — хмыкает Ларс довольно и уходит, по пути доставая телефон. Он набирает смску и быстро отправляет, улыбка не сходит с лица. Парень понимает, почему у Хенрика этот малыш вызывает противоречивые чувства, не может не очаровывать, срывает тормоза своей невинностью и неопытностью. Он достает все вкусности и, налив напиток, тащит все это в гостиную, — итак, что будем смотреть? — Мм, я предоставлю этот выбор тебе, потому что я, ну… если честно, не особо часто смотрю фильмы, так что доверяю тебе целиком и полностью, мне нравится все. — Значит, будем смотреть «Славные парни». Надеюсь, ты не против Райана Гослинга, иначе мне придется выставить тебя из дома, — улыбается Ларс, и Тарьей думает, что у него замечательное чувство юмора. Не такое хорошее, как у Мистера Совершенство, но что-то в этом все же есть. — Неа, — хихикает Сандвик, берет мармеладку и запускает в рот. Он осторожно вытягивает плед из-под попы знакомого и укрывается им, поджав ноги под себя. Парня быстро сморило из-за тепла, уюта и негромких разговоров на экране, поэтому его голова оказывается на плече Ларса. Тот вовсе не против и просто продолжает смотреть фильм, наслаждаясь игрой актеров и тихим посапыванием на плече. Возможно, Хенрику стоит задуматься, потому что на такого малыша будут претендовать многие. Он фотографирует Тарьей и отправляет Холму, смеясь. «Ты потерял его, так что он станет моим». «Никогда, отъебись». А следом идет фотография мило сопящего мальчика, и Ларс знает, что это взбесит Хенрика, но думает, что это только на пользу, потому что надо думать головой хотя бы иногда, и, проводя время с потрясающим парнем, Юхансен вряд ли что-то теряет, поэтому на все угрозы Холма просто забивает, приобнимая Сандвика. А Тарьей снится Хенрик, прижимающий его к себе и бесконечно шепчущий «Люблю». Проснувшись, парень подумает, что ради одного такого слова от любимого человека он сделает что угодно. И Ларсу вряд ли достанется хоть часть их вселенной.