Zwei Schritte Vor

Не бояться Смерти, а идти в ее раскрытые объятия — вот величайшая дерзость, на которую способен человек. Бесполезно играть с ней в прятки, бесполезно пытаться обмануть и сбежать, потому что она все равно держит каждого на привязи. Они знают это лучше кого-либо, а потому ждут ее прихода здесь, под землей, где им и положено покоиться после своей смерти. Они меняют чрево земли, оборудуя себе могилу по вкусу, чтобы скрасить там свое ожидание. Они не отшельники и не аскеты, поэтому позволяют себе удобства, которые способны найти и создать, и даже немного красоты. Они знают о том, что происходит там, наверху, и зовут это мерзостью. Они зовут это преступлением против природы, потому что капсулы — красные, как капли крови — противны Смерти. Они радуются, что капсулы не дарят бессмертие — потому что это невозможно. Смерть все равно забирает свое. Он думает о том, сколько же их там, наверху — душ, предназначенных для Смерти и упрямо избегающих своей судьбы. Он им обязательно поможет. — Приведите их, — просит он, накрывая чужое, изуродованное тело белой тканью. Подвенечный саван.

__________________________________________

Сиэлю снится день, когда умер отец. Он сидит в столовой за столом и видит маму, стоящую у телефона и прикладывающую платок к губам. Во сне Сиэль слышит голос из трубки так четко, будто ему говорят на ухо: «Его время истекло». Мамин платок летит на пол, раскрываясь кровавым пятном кверху. Тогда Сиэлю было не страшно, но почему-то сейчас его сковывает смертельный холод, и он может смотреть только на платок на полу, пока где-то на периферии и без того расплывчатого зрения заходится в приступе кашля мама. Сиэль знает, что она следующая. А потом, возможно, придет и его очередь. Дальше все похоже на пленку: кто-то быстро перематывает скучные события, ради забавы останавливаясь на избранных эпизодах — Сиэль все еще сидит в столовой, положив локти на стол, и, когда на улице снова оглушительно звенит предупреждение о приеме капсул, мама достает одну, подносит ко рту трясущимися руками и глотает, снова заходясь в кашле. Сиэль не знает, зачем она это делает. Они все равно ведь ее убивают — так какая разница, пропустит ли она один прием или нет? Ей, наверное, очень страшно, потому что в следующий момент она сидит напротив него за столом, когда на улице и в доме уже темно, и бесшумно плачет, закрыв лицо руками. Наверное, это было в тот день, когда она проснулась с посиневшими и пересохшими губами — и так и не смогла привести их в порядок. А еще в тот день в их доме снова раздался звонок телефона. Через секунду она исчезает — и напротив сидит уже он сам, на четыре года младше, и смотрит ему, своей повзрослевшей копии, прямо в глаза. Будто бы видит. А потом он слышит звук открывающейся входной двери, и на пороге мелькает фигура в сером. Сиэль просыпается с таким ощущением, будто его беспощадно колотили по голове, при этом оставив без воды не меньше, чем на сутки. Ужасно хочется пить — а еще видеть все не так расплывчато. Он несколько раз моргает, чтобы вернуть себе способность четко видеть, и медленно осматривается. То, что лежит на спине, он понимает не сразу — мешает ужасное головокружение даже в таком положении. На потолке — тусклая круглая лампа в матовом грязном стекле, и белый цвет вокруг навевает мысли о больнице. Для того, чтобы сесть, Сиэлю требуется некоторое время, потому что его руки связаны — при попытке пошевелить ими он сначала не чувствует ничего, а потом боль в затекших запястьях бьет по мозгам с утроенной силой. А потом туда же стучится еще одна мысль. Себастьян. К счастью для себя, Себастьяна он видит неподалеку — всего в паре шагов — и облегченно выдыхает. Себастьян здесь, и он не мертв. Уж это он может сказать наверняка. Встать на ноги Сиэль не может, но подползти у него получается — он откидывает волосы с лица Себастьяна и осторожно трясет его за плечо, пытаясь разбудить. А заодно пытается не обращать внимание на то, что у Себастьяна на скуле красуется огромный синяк. Себастьян распахивает глаза так резко, что Сиэль на мгновение пугается и резко вздрагивает, будто от удара током. — Доброе… утро, — хрипит он, и Сиэль бесцеремонно дергает его за ворот рубашки, чтобы заставить сесть. Пока Себастьян разбирается со своим состоянием, Сиэль осматривается — и стены, обшитые гладким белым (наверняка белым под этим слоем грязи) пластиком ему точно не нравятся. Кое-где виднеются швы, но проверять их на прочность Сиэль не торопится. Как, впрочем, и пытаться открыть металлическую дверь. Здесь они с Себастьяном вдвоем, и Сиэль не имеет никакого понятия о том, куда делись Алоис и Клод — и тем более Грелль. Сиэль помнит, как они спускались — кажется, целую вечность, все ниже и ниже, и он каждый раз боялся, что внизу не нащупает ногой ступеньку — о том, каково было идущим ниже, он и думать не хотел. Внизу, прямо перед ним, спускался Себастьян, неизвестно как умудряющийся удерживать Грелля и держаться за перекладины — видимо, давалось ему это с трудом, потому что лестница ходила ходуном. Сиэль вспоминает, что, когда они все-таки достигли земли, он уже почти успел забыть, как это — видеть свет. Маленький просвет, который он оставил, накрывая проход деревяшкой, отсюда был совсем не виден, а вокруг сомкнулась полная, беспросветная тьма — разве что совсем вдали маячило что-то светлое. — Это был самый идиотский план на свете, — вспоминает Сиэль свои слова, и все еще чертовски с ними согласен. Когда они шли к источнику света, потому что ничего другого им не оставалось, Сиэль слышал их шаги — Алоиса и Клода, вышагивающих в ногу впереди, и неторопливые шаги Себастьяна, все еще несущего Грелля на руках. Это успокаивало — но не особо. Сиэль пропустил тот момент, когда шагов стало больше. Поэтому, когда до источника света оставалось еще не меньше двухсот метров, появившаяся словно из ниоткуда вонючая тряпка, смоченная каким-то лекарством, которую ему кто-то приложил к лицу, стала неожиданностью. Сиэль раздраженно пинает ногой стену и слышит приглушенный звук гулкого удара. Себастьян поворачивает на него голову и даже не задает вопросов. Он тоже в курсе, насколько глубоко в заднице они оказались. Когда металлические двери разъезжаются с ужасающим скрипом, Сиэль даже не удивляется. За ними рано или поздно должны были прийти. Появившиеся на пороге люди выглядят… как самые обычные люди, и Сиэль наблюдает за тем, как они заходят, с каким-то отстраненным любопытством. — Прошу вас, пройдите с нами, — вежливо улыбается тот, что пониже, поправив на носу очки, и эта улыбка как-то совсем не вяжется с тяжелым пистолетом, зажатым в его руке. Второй — повыше и с непроницаемым лицом — молчит и переводит взгляд с Себастьяна на Сиэля и обратно. Тот, что пониже, цепляет Сиэля за веревки, в несколько рядов обхватывающие запястья, и резко дергает на себя. Сиэль шипит от боли, но ничего не говорит, потому что у того парня пистолет, и вот прямо сейчас Сиэль умирать не собирается. Второй поднимает Себастьяна примерно таким же способом и подталкивает к выходу без лишних слов. Снаружи душно и сыро, и Сиэль сначала заходится кашлем, когда делает резкий вдох, а потом у него вообще дыхание перехватывает — потому что он делает шаг за порог и видит то, к чему был не готов. Это все похоже на огромный, гигантский зал — если снести в Управлении все перегородки между этажами, выйдет как раз примерно такая высота — и потолок, теряющийся в темноте, кажется выщербленным. Похоже, так и есть, потому что в полутьме Сиэль может разглядеть куски камней, торчащие из потолка и стен. Трубы — огромные металлические трубы, грязные и кое-где покореженные, стелются по земле и по стенам, выходят из них, прошивая камень и землю насквозь, и так же уходят в нее, сделав несколько витков по неровным изгибам всех возможных поверхностей. Тусклая оранжевая подсветка, встроенная в неровный, землистый пол, не дает увидеть всей картины, но то, что Сиэль видит перед собой, заставляет его замереть на месте. — Что стоим? — Тот, что с непроницаемым лицом, сердито подталкивает их с Себастьяном вперед, туда, где потолок странной каменистой пещеры становится ниже, а стены — уже, превращая пространство в тоннель. Сиэль нервно сглатывает, но выпрямляется и старается не замечать боли в отекших от веревки запястьях. Он абсолютно точно не знает, куда все это катится — но сожалений о том, что сунулся сюда, больше не испытывает. В конце концов, мысль о смерти преследует его уже очень и очень давно.

***

Их долго ведут в полной темноте, и, в отличие от своих проводников, Сиэль вообще ничего не видит. Собственное дыхание кажется оглушительно громким, а шаги эхом отражаются от стен. Сиэль не знает, куда их вообще ведут, но времени на то, чтобы подумать об этом, почти нет — куда больше его занимает мысль «как бы не упасть», потому что под ногами постоянно что-то мешается, и Сиэль спотыкается так, что едва не падает. — Ноги береги, — смеется один из проводников, подхватывая Сиэля за воротник и заставляя сделать пару шагов в сторону. — Вот здесь иди. Сиэль хочет возмутиться — а еще лучше ударить его, но вокруг так темно, что он решает отложить свою месть на следующий раз, когда света вокруг станет побольше. Присутствие Себастьяна он, тем не менее, ощущает — тот где-то справа, судя по звуку шагов. Они идут, кажется, целую вечность, прежде чем впереди начинает брезжить свет, и выходят в какое-то подобие помещения — чуть меньше того, откуда они пришли, и здесь Сиэль хотя бы видит потолок. Всего метра три, не больше. Почти уютно в сравнении. В конце вытянутого, узкого помещения, почти полностью заставленного скамьями и стульями, Сиэль видит человека, склонившегося над столом — он едва различим в полумраке, поэтому издалека кажется всего лишь тенью. Им развязывают руки — вспарывают веревки ножом, и Сиэль разминает затекшие запястья, морщась каждый раз, когда пальцы задевают глубокие следы на коже. Интересно, что они сделали с Алоисом? — Идите давайте. — Их с Себастьяном подталкивают, заставляя сделать несколько шагов вперед, и когда Сиэль разворачивается, те двое словно исчезают в темноте туннеля. Сиэль хочет последовать за ними, потому что идти к тому человеку в конце узкого прохода между скамьями кажется совсем отвратительной идеей. Себастьян кладет ему руку на плечо, и у Сиэля не остается выбора. Он делает шаг вперед, чувствуя, что Себастьян следует за ним всего на шаг позади. Он не знает, сколько здесь рядов этих скамей — не может посчитать, сбивается где-то на третьем десятке, а останавливаться и пересчитывать кажется глупым, — поэтому просто идет и идет вперед, рассматривая медленно приближающуюся фигуру человека. Его длинное темно-зеленое пальто в этом освещении с определенного ракурса кажется черным и похожим на мантию. — А, это вы. — Человек даже не оборачивается, вглядываясь во что-то, лежащее на столе под белой тканью. Сиэль даже не сомневается в том, что это может быть. — Присаживайтесь. — Он делает широкий жест в сторону скамей слева от себя. — Хотите помолиться за его смерть? Он аккуратно хватается за край ткани и осторожно тянет ее на себя. Сиэль не уверен, что хочет это видеть, но все равно смотрит, как под тканью показывается истощенное тело Грелля, все еще покрытое кровью и грязью, изуродованное и истерзанное. В таком освещении его глаза, залитые уже запекшейся кровью, кажутся двумя черными провалами. Сиэль не хочет подходить ближе, чтобы проверить свою догадку, но что-то подсказывает ему, что Грелль все еще жив. Возможно, то, что он дышит — редко, неглубоко, но его грудь поднимается и опускается с каждым вдохом и выдохом. Мужчина опускается перед столом на колени, и его голова оказывается на одном уровне с рукой Грелля — бледной и в синяках. Мужчина складывает руки и склоняет голову чуть ниже, шепчет что-то себе под нос, и Сиэль начинает закипать. Себастьян реагирует быстрее, чем Сиэль произносит хоть слово. Он хватает его за шею, заставляя подняться, и обездвиживает, надавливая на горло, пока мужчина не начинает хрипеть. Или смеяться. — И что дальше? — сипит он, разворачиваясь к Сиэлю, и оранжевый тусклый свет бликует на стеклах его очков в черной металлической оправе. — Убьете меня? Я не боюсь смерти. А вы? Себастьян бросает взгляд на Сиэля и ослабляет хватку — не без сожаления. Человек отряхивает пальто и разворачивается к ним лицом, поправляя съехавшие очки. — Будем знакомы, меня зовут Уильям, — говорит он, отряхивая руками в белых перчатках пылинки с плеч. — И я знаю, кто вы такие. Я знаю, что вы такое. Сиэль делает шаг назад и цепляется за рукав Себастьяна. — Ну и… — Мы не нашли при вас таблеток, — говорит Уилльям. — И вы все еще выглядите… здоровыми. Значит, вы и есть результаты того омерзительного эксперимента. Сиэль отчаянно хочет заставить Уильяма заткнуться, и Себастьян кладет руку ему на плечо — но он уже делает шаг вперед и идет в наступление. — Да какого черта вообще? — говорит он, и его голос, даже не срывающийся на крик, эхом повисает в огромном помещении. — Кто вы такие и что за херню вы творите там, наверху? Он делает еще один шаг вперед, оттесняя Себастьяна и подходя к Уильяму почти вплотную — так, что может разглядеть свое отражение в стеклах его очков. — Что вы устроили с этой кислотой и этими попытками убедить людей отказаться от капсул? Сиэлю совершенно не до смеха — а вот на лице Уильяма появляется что-то, отдаленно напоминающее ухмылку. Сиэль знает, что никто здесь не обязан отвечать на его вопросы — да и вообще держать в живых, раз уж на то пошло, но не может же он просто сесть — и перестать пытаться? Он и сам не знает, зачем ему нужно знать. Просто потому, что он даже не может представить мотивов. Сиэль ненавидит не знать. — Потому что им уже давно надо было умереть, — говорит Уильям. — Они были бы давно мертвы, если бы не эти отвратительные капсулы. — И это… плохо? — спрашивает Себастьян. Уильям смотрит на него с отвращением. — Вы идете против природы. Этот омерзительный эксперимент затянулся. Сиэлю хочется кричать. Хочется заставить Уильяма заткнуться раз и навсегда, потому что он больше не может это слышать. Это все похоже на бред сумасшедшего. Они все здесь просто спятившие в изоляции психи. — Но ведь даже он дает сбой, не так ли? — спрашивает Уильям. — Иногда таблетки просто перестают работать. Совсем редко — но все же такое случается. Сиэль вспоминает синие губы матери и кровь, которой она кашляла на белоснежный платок. Сиэль вспоминает Зиглинде и ее последний отчет, перепачканный в крови и слизи. Сиэль больше не хочет слушать. — А еще реже случается так, что таблетки не работают вовсе. Сиэль хватается за рукав Себастьяна — цепляется пальцами за ткань до побелевших костяшек. Он не хочет продолжать этот разговор. — Это значит, что пришло время вам всем спуститься под землю, как того и требует Смерть. — отчего-то Уильям произносит это слово — смерть — так, будто называет чье-то имя. — Вы расчленяете тела своих умерших, разделяя плоть и кости, чтобы легче было их уничтожить, превратить в пепел, даже переработать — вместо того, чтобы позволить упокоиться в земле. Сортировка. Сиэль ненавидит Сортировку всей душой, потому что она похоже на то, что называют скотобойней — только вместо животных там люди. Мертвые, бесконечно мертвые люди — но трупы всегда свежие, и они безжалостно дробят их на части, перемалывают, сливают кровь, обрезают волосы и извлекают органы. Все, чтобы извлечь как можно пользы — и сделать так, чтобы от тела не осталось и следа. Сиэль когда-то работал там — до того, как появился Алоис. Ему кажется, что он бы сошел там с ума. — Мы просто не можем иначе, — говорит Сиэль прописные истины, но все это похоже на разговор со стеной. — Вы так боитесь смерти, — говорит Уильям и смотрит странно по-отечески, будто это Сиэль, а не он сам, сейчас говорит глупости и не понимает элементарных вещей. — Совершенно напрасно. Разве нам осталось что-то, чего можно бояться? Он поворачивает голову и смотрит на Грелля — такого странно-ссохшегося, бледного и грязного. — Я понимаю, конечно понимаю. Это все потому, что больше всех смерти боится Виктория. Смерть приводит ее в ужас. — Уильям медленно проводит пальцами по руке Грелля, едва касаясь кожи тканью белых перчаток. — Она боится ее больше всего на свете. Поэтому боитесь и вы. Он берет в руки ткань, сползшую на край стола и свисающую почти до грязного пола, покрытого плиткой — где-то там, под слоем земли и пыли. Уильям бережно накрывает Грелля, будто перед сном, и целует в лоб, изуродованный шрамами и порезами — так, будто его губы касаются чистой и неповрежденной кожи. — Он был ученым, — говорит Уильям, и от резкой смены темы Сиэль не сразу понимает, что говорит он о Грелле. — Замечательным ученым, работал в лаборатории здесь. Вам понравилась кислота, которая течет по вашим трубам? Это он придумал. Пальцы Уильяма нежно поглаживают Грелля по щеке. — А потом… одна какая-то неосторожность, и случилась авария. Вы ведь видели его голову? О, конечно видели, глупый вопрос. Он очень переживал. Глупый, тщеславный человек. Сходил с ума от боли — а потом привык к ней. И стал сам ждать Смерти. Это все неправильно. Звучит абсурдно. После таких слов в кошмарных снах становится настолько страшно, что просыпаешься — но Сиэль не может проснуться почти целый гребаный месяц. И все становится только хуже и хуже. — Вы тут все сумасшедшие, — говорит он, и теперь Уилл точно улыбается, оборачиваясь через плечо. — Мы не сумасшедшие. Мы просто уже все давно мертвы — включая вас двоих. Это точно похоже на разговор со стеной. Сиэль знает, что такое смерть — и она никогда не бывает красивой. Она никогда не бывает желанной. Смерть — это разрез вдоль тела на Сортировке. Смерть — это железные клещи и скребок, чтобы распотрошить. Смерть — это огонь и пресс, запах паленых волос и пыль от костей. Никто в здравом уме не захочет смерти. — И что вы собираетесь с нами сделать? — спрашивает он. — Убьете? — О, нет, — говорит Уильям, опираясь руками на стол. — Зачем? Вы двое замечательно справляетесь с этим без посторонней помощи. А мы просто подождем. Себастьян заставляет Сиэля сесть, и его ноги подкашиваются, как у сломанной куклы. Абсурд. — А пока — будьте нашими гостями и смотрите, как мы приводим мир в долгожданное равновесие. Сиэль совершенно не знает, что будет дальше — и это самое нелюбимое его состояние на свете. Это все похоже на шахматную партию, которую он не может просчитать до конца — и в которой слишком поздно заметил, что остался почти без фигур на шахматном поле. Следующий ход может стать последним и непременно приведет к катастрофе. Им ведь нужна Виктория, верно? Шах.

***

— Не хочу вам мешать, но я тут еще привел. Внезапный звук заставляет Сиэля нервно дернуться и обернуться — для того, чтобы увидеть у самых первых рядов, в самом начале прохода Алоиса и Клода, которых ведет к ним еще один из местных — тоже в очках. Естественная плата за жизнь, проведенную во тьме. Сиэль смотрит на Алоиса, с раздражением стряхивающего остатки разрезанной веревки под ноги, на Клода, невозмутимо разминающего запястья, а потом его взгляд снова возвращается к их проводнику — и какая-то странная мысль на мгновение проскальзывает в сознании. Будто он его уже где-то видел. — Здравствуйте, оберфюрер Фантомхайв, — говорит проводник, небрежно прикладывая два пальца к козырьку и салютуя. — Извините, что не при параде, так вышло. И Сиэль вспоминает. Он видел его несколько раз в Управлении — на первых двух этажах толпы таких, как вообще узнавать их в лицо, как он вообще запомнил и выхватил случайное лицо из толпы, — и вспоминает последний раз, когда его видел. Кажется, он был тем сержантом, на которого Сиэль накричал тогда в холле. — Спасибо, Рональд, — кивает Уильям, оглядывая Алоиса и Клода с ног до головы с каким-то ровным безразличием — и, возможно, брезгливым отвращением. — Что здесь происходит? — интересуется Алоис, прожигая его взглядом в ответ, и Сиэль незаметно оттесняет его в сторону. — Потом объясню, — говорит Сиэль, и Алоис отталкивает его от себя обеими руками. — Когда нас будут растворять в кислоте по местным обычаям? — Алоис смеется. Сиэлю не нравится, куда идет весь этот разговор — да и вся ситуация в целом. Их не убивают и не сажают куда-нибудь подальше под замок — спокойно беседуют, если не считать пистолетов и веревок на запястьях. Похоже на абсурд, и он бы на их месте поступил не так — да он вообще не представляет себя на их месте. Сумасшедшие фанатики. — Это ни к чему, — говорит Уильям. — Вам все равно умирать, а поторапливать Смерть было бы невежливо. Это похоже на шутку, но Сиэль слишком не в настроении для того, чтобы смеяться. — Устроите нам экскурсию? — спрашивает Алоис, развалившись на скамейке и закинув ногу на ногу. — Покажете, что да как? Может, еще и расскажете, что вы вообще тут делаете, чем занимаетесь? — Было бы славно, — отвечает Уильям, и по его тону заметно, что он раздражен. Этот факт не может не радовать. — Но, боюсь, я не смогу ответить на все ваши вопросы. Он аккуратно снимает перчатки с рук, и кладет их на край стола, выставляя напоказ бледные руки с тонкими, костлявыми пальцами. — Зато кое-кто другой может. Как думаешь, Рональд? — Было бы… здорово? — пожимает плечами Рональд, улыбаясь слишком расслабленно. Он выглядит так же, как и все, кого Сиэль знает — обычный человек, который умеет смеяться и жить, и причины для того, чтобы ему находиться здесь, Сиэль не видит. Это не имеет никакого смысла. — Мне их проводить? — О, нет необходимости, — жестом останавливает его Уильям. — В конце концов, выход только один. Он огибает стол, на котором лежит Грелль, наполовину накрытый белой тканью, и проходит вглубь помещения до самого конца — Сиэль едва может различить там смутные контуры дверного проема. — Прошу. Он не хочет никуда идти. Он вообще не хочет здесь находиться, и вряд ли найдется кто-то, кто его за это осудит, но идти через какую-то дверь для того, чтобы очутиться в еще одном неизвестном месте — это уже слишком. Похоже, что Алоис так не думает, потому что хватает его за рукав и тащит за собой. Сиэль врезается в угол стола, и рука Грелля безвольно падает, свисая со стола и покачиваясь, как омерзительный метроном. Уже на пороге Сиэль краем глаза замечает, что Рональд накрывает Грелля тканью с головой. Ему отчего-то тошно. Они вчетвером стоят на пороге — Сиэль у самой двери, глядя в глаза Уильяму, который в свою очередь всматривается вперед, в темный коридор. — Удачной дороги, — говорит он, захлопывая дверь перед носом Сиэля с оглушительным грохотом. Сиэль не слышит и не видит ровным счетом ничего — у него остается только собственное дыхание и тонкая полоска света из-под двери. Когда кто-то из них делает шаг вперед и над головами у них загорается тусклая гудящая лампа, Сиэль на какое-то мгновение испытывает подобие радости. Которое, впрочем, тут же исчезает. Коридор за пределами небольшого пятачка света теряется во тьме. Что же они делают. Клод и Алоис первые делают несколько шагов вперед, и, стоит им выйти из освещенного пространства, как над их головами зажигается еще одна лампа, а свет над головой Себастьяна и Сиэля гаснет с резким щелчком. — Идем? — оборачивается Алоис. — Нет. Сиэль делает шаг назад и упирается спиной в дверь, которая наверняка не поддастся, хоть весь день в нее колоти. Отчего-то его разбирает паника, которой Сиэль никогда не поддавался. Это неправильно. Он устал не понимать, что происходит. Темнота вокруг — мерзкая и давящая. Интересно, сколько метров земли сейчас над его головой? — Послушай меня, — говорит Алоис, возвращаясь в темноту, к Сиэлю, и становится черным силуэтом на фоне пятна света. — Послушай меня. Сиэль слушает. — Мы ведь все равно умрем. Они правы. И ты был прав. — Он вцепляется руками в плечи Сиэля так сильно, что наверняка оставляет синяки. — Сколько тебе осталось, ты знаешь? Ты помнишь? Сиэль молчит. — Сколько ему осталось, Себастьян? — оборачивается через плечо Алоис. Ему никто не отвечает. — А знаешь, сколько осталось мне? Он наклоняется к Сиэлю, совсем близко, почти касаясь губами уха, и шепчет — недостаточно тихо, и Сиэль все слышит, даже если не хочет слушать. — Так что давай просто разузнаем здесь все, хорошо? Нет. Не хорошо. Сиэль не согласен. И все равно идет за Алоисом в круг света и дальше, пока над их головами загораются все новые и новые лампы — с оглушительным, давящим на мозги гулом, освещая грязный, выложенный плиткой и выпачканный в земле коридор. И с каждым новым шагом за их спинами с оглушительным щелчком гаснет все больше и больше ламп. Себастьян идет последним, и Сиэль хочет обернуться, но так и не оборачивается всю дорогу — до тех самых пор, пока коридор наконец не заканчивается. Они останавливаются перед дверью — обычной дверью, точно такой же, через которую вошли — и замирают перед ней. Звук шагов замолкает, оставляя только вязкий гул электричества. Сиэль боится, что дверь не откроется, и они останутся здесь, но Клод поворачивает ручку и толкает дверь от себя. Над их головами гаснет последняя лампа — и щелчок звучит как оглушительный взрыв. Руки этого человека — красные, изуродованные и обожженные, покрытые мерзкими шрамами и засохшей коркой, плавно проводят по трубам — сотни, тысячи труб разных размеров и величины, выстроенные в ряд и оплетающие стены, потолок и даже пол огромного помещения. Так, наверное, выглядит изнутри клубок ниток — но Сиэль вспоминает тот странный инструмент в церкви, который они нашли за алтарем, и в голове пронзительно визжит высокая нота — хотя, возможно, трубы и на самом деле издают этот звук. Трубы поют и свистят на разный манер, сплетая звуки и рассеивая их где-то под потолком. В голове у Сиэля такой же шум и гомон. Дисгармония. Хаос. У человека изуродованные руки — это первое, что замечает Сиэль, прежде чем смотрит в его глаза, не спрятанные за стеклами очков. — Здравствуй, Сиэль, — говорит он, и его голос удивительно гармонично вплетается в мешанину звуков. — Ты и правда похож на отца.

***

Крикнуть что-то вроде «откуда вы знаете моего отца?» кажется естественной реакцией в таком случае, но Сиэль почему-то молчит и не может даже рта открыть. Это все не то, чтобы слишком — но да, все-таки слишком. — У него даже форма такая же была, — улыбается мужчина, достает из кармана пару белых перчаток и неторопливо надевает их на свои обезображенные руки, едва заметно морщась каждый раз, когда ткань слишком плотно прилегает к пострадавшей коже — или же плоти. — Это было бы даже забавно, не будь так грустно. — Как вы… — все же выдавливает из себя Сиэль, и человек улыбается. — Ну не думаешь же ты, что мы все здесь живем с самого начала и никогда не бывали там, на поверхности. Ты же поймал Грелля именно там? — Что значит «не все»? — Алоис делает шаг вперед. — Откуда вы вообще здесь? Сиэль и не надеется узнать ответ, потому что… потому что он устал и больше не хочет слушать эти пространные объяснения. Во сне — даже в кошмарном — тебе не хочется знать объяснение происходящему. Во сне, от которого он не может проснуться, отчего-то его сначала упрямо ведут от завязки сразу к кульминации, и только потом предлагают объяснить мотивацию и все разложить по полочкам. Звучит глупо. Сиэль устал. — Кто-то здесь уже очень давно. Кто-то пришел сверху — когда понял, насколько неправильным кажется все то, что вы делаете. Их помогал приводить сюда твой отец. — Что? Из груди Сиэля навязчиво рвется смешок. Неуместный. — Они же… они же умирают под землей, — качает головой Сиэль. — Капсулы перестают работать, и они умирают. Мужчина отбрасывает с лица тусклые, в этом свете кажущиеся серыми волосы и улыбается. Белый шрам, проходящий через все его лицо, омерзительно стягивает кожу. — Есть те, кто не умирает. Есть те, на кого капсулы просто не действуют. — Их не так уж и много, пропажу бы заметили, — говорит Клод. — Нельзя просто так взять и исчезнуть. — О, еще как можно. И кроме того, всегда ведь есть те, кто еще не начинал принимать капсулы. У этого человека мерзкий голос. Он говорит им мерзкие вещи. — Не может быть, — качает головой Сиэль. — Капсулы начинают принимать в пять-шесть лет, когда иммунитет отказывает. Организм начинает умирать. — До того, как они начинают принимать капсулы… — Но это невозможно, — говорит Сиэль. — Они умирают. Мы проверяли. Человек смеется. Сиэлю противно — и он не знает, от кого больше. — Не все. — Омерзительно, — кривится он. — Этим мой отец занимался? Зачем? Это, наверное, первый раз за все время с момента смерти отца, когда Сиэль о нем говорит. Контекст кажется до боли неправильным. — Он просто лучше многих понимал — возможно, понимание пришло к нему слишком поздно, — что наша жизнь есть ни что иное, как затянувшееся ожидание смерти. Над их головами поют трубы — и молчат сотни метров толщи земли. Сиэль тоже молчит. Человек проводит руками, затянутыми в белую ткань перчаток, по трубам, касаясь каждой пальцем, дотрагиваясь до вентилей — едва-едва, чтобы не задеть. — Та церковь, которую мы вам подарили, — говорит он, и Сиэль вспоминает слова Себастьяна, тогда казавшиеся ему глупыми. — Эту идею когда-то предложил твой отец. Он сказал: «Когда-то мертвых хоронили в земле, поставив им гранитное надгробие». Мы живем под землей. Найти втоптанные в нее старые могилы не составило никакого труда. Думаю, Винсенту бы понравилось. Однажды он сказал мне, что в Лондоне не хватает памятников, так что это был… подарок. Одного мемориала в честь Альберта явно недостаточно. Он смеется. Сиэль вспоминает отца — вечно занятого, появлявшегося дома только тогда, когда на улицах зажигались фонари — и уходившего почти сразу же, как они гасли. Сиэль вспоминает подслушанные разговоры родителей и странные обрывки фраз, которые никогда не понимал. Он знал только, что у отца заканчивается время. У него теперь тоже. — Как там, наверху? — внезапно спрашивает человек, замирая — его голос кажется уже совсем другим. — Идет снег, — пожимает плечами Сиэль. Это правда первое, что приходит ему в голову. — Когда я уходил, тоже шел снег. Это звучит обрывком совершенно другого разговора — и, наверное, Сиэль предпочел бы эту, вторую беседу, но все неизменно возвращается к первой вопреки его желаниям. — Как ему удавалось проводить людей? — встревает в разговор Алоис, и человек едва заметно вздрагивает, будто бы его отвлекли от важных размышлений. — Люди просто исчезали? — Сортировка. Теперь приходит черед Алоиса вздрогнуть, как от резкого удара. — Он отвечал за нее и мог оформить их, как мертвецов. Отказавшихся от таблеток. Тех, на кого таблетки перестали действовать. Это звучит одновременно гениально и абсурдно. — Вы… — Человек смотрит на них внимательно, вглядываясь, будто впервые действительно видит. — Вы не умираете здесь. Вам не плохо, вы не теряете сознание. — Он вдруг улыбается — не так, как до этого. Немного… грустно? — Они все-таки закончили начатое? Смогли вот так просто взять и… Он резко вдыхает воздух и, стянув с правой руки белую перчатку, пропитавшуюся розово-красным, отбрасывает ее на пол, в грязь. — Мне вас даже жаль, — говорит человек. — Но теперь вы хотя бы можете умереть… Сиэль сам не помнит, как оказывается возле него — понимает только потом, когда отталкивает его от себя, заставив отступить назад и удариться об трубы, тут же начинающие возмущенно гудеть. Человек проводит по ним руками, будто бы успокаивая. Будто бы трубы живые. — Почему вы постоянно об этом говорите? — Сиэль почти кричит, и его срывающийся голос перекрывает все прочие звуки. — Вам самим не надоело постоянно повторять одно и то же? Человек снова улыбается ему так понимающе, что Сиэль хочет отвернуться и никогда больше не смотреть. — Если постоянно об этом говорить, то перестаешь бояться, — говорит он. — Все мы люди. И боимся смерти — даже если хотим, чтобы она настала как можно скорее. А ты? Ты боишься смерти, Сиэль? Да. Этот простой ответ сам по себе всплывает в голове, и все внезапно осыпается, как куски штукатурки, падает вниз по песчинкам — какие-то ненужные фразы и образы, воспоминания и слова. Все разлетается на куски и падает вниз, не оставляя больше ничего, кроме голого каркаса из чистого страха. Страх не под кожей и не на обратной стороне век. Страх живет в костях и на внутренних стенках сосудов, отравляя кровь. Сиэль боится умирать. Вдали раздается оглушительный грохот, и поначалу Сиэль не понимает, что ему это не послышалось, но, когда все начинают судорожно смотреть по сторонам, становится ясно, что звук был реальным. Человек все еще улыбается — и Сиэлю кажется, что он может прочитать ответ на свой вопрос в его взгляде. — Кажется, представление начинается. Звук доносится издалека — кажется, с той стороны коридора, по которому они пришли. — Если вы поторопитесь, то успеете в первые ряды. Алоис делает первый шаг обратно в коридор, и над его головой зажигается первая лампа. Вдалеке что-то продолжает грохотать — приглушенно, как через толщу воды. Или земли. Сиэль не знает, зачем им туда идти, но это, наверное, шанс — не так важно, что там происходит, но это явно что-то непредвиденное, а значит, они вполне могут сбежать. Если найдут выход. Если. Однако есть ли теперь хоть какой-то смысл во всем этом? — Сиэль. Он оборачивается уже на самом пороге, когда все давно ждут его в коридоре. Человек все еще стоит возле труб и кажется их живым продолжением. — Я знаю, как все исправить. Я нашел способ. Это оказалось проще, чем я думал, нужно было всего лишь найти нужную трубу. Он тянется к одному из вентилей, осторожно касается кончиками пальцев, но все еще не поворачивает. Ждет. И смотрит Сиэлю прямо в глаза. — Знаешь, что это? Сиэль не знает. И не хочет знать. — Это наш ключ к свободе.

***

Они бегут через весь коридор так быстро, что лампы над их головами едва успевают загораться — громкие щелчки за их спинами говорят о том, что за ними нога в ногу бежит и темнота. Отчего-то в обратную сторону коридор кажется еще длиннее, как ни беги. Дверь заперта, и Себастьян с Клодом выбивают ее, с треском ломая щеколду. Странные звуки становятся все громче, и в этой какофонии Сиэль отчетливо слышит крики. Выстрелы. В помещении со скамьями и столом никого нет — кроме Грелля, который все еще лежит там, под куском белой ткани. Он, кажется, больше не дышит. Звуки доносятся оттуда, с той стороны черного туннеля, через который они сюда попали, и они снова бегут — через ряды скамеек и дальше, погружаясь в полную темноту. Сиэль цепляется руками за плечо Себастьяна, чтобы не упасть, и старается идти как можно быстрее, при этом не свернув себе шею. Они держатся за стену, чтобы не потерять направление и не блуждать бесполезно и зигзагами — Сиэль замечает, что туннель делает едва заметный поворот. Вот почему они бредут в темноте, не видя света. Нужно немного потерпеть. Позади Алоис спотыкается обо что-то и громко ругается. Сиэль рад, что он все еще здесь. Звуки становятся громче с каждым шагом. Сиэль слышит оглушительные крики и выстрелы, эхом отражающиеся от стен, и даже догадывается, что увидит, когда они выйдут из туннеля. Грей и Фиппс не зря набирали себе людей. Первое, что они видят, дойдя до выхода — это завалы. Камни, упавшие с потолка, огромные глыбы и совсем небольшие, рассыпавшиеся мелким крошевом. Кое-где искрят разбитые светильники, встроенные в пол. А потом Сиэль видит людей. Легко отличить «своих» от чужих, потому что они в привычной форме, они держатся рядом и держат оружие как на картинке — их много, и они выглядят как настоящая небольшая армия. «Чужих» меньше. Не у всех есть оружие, зато у всех — очки, которые не то помощь, не то препятствие. «Чужие» не сбиваются вместе, а будто каждый за себя, но почему-то именно они теснят тех, кого Сиэль называет «своими», назад. Они действительно умеют стрелять — пусть делают это не так, как на картинках инструкций. А еще они попадают в цель. Зал, в котором они оказываются — огромен. Глядя в глаза Себастьяна, Сиэль понимает, что тот думает о том же. Если обойти его как можно незаметнее по краю, пусть даже через завалы, есть шанс выбраться — потому что там, в противоположном конце, ближе к тому месту, где тесно столпились «свои», есть еще один туннель. Алоис подходит сзади и кладет руку на плечо, всматриваясь вперед, туда, где в скудном освещении раздаются выстрелы и предсмертные вопли, если пуля достигает цели. — А теперь беги, — шепчет он. И они действительно бегут. Сиэль не знает, откуда здесь внезапно появились завалы — разве что кому-то из этих идиотов взбрело в головы пронести с собой что-то взрывчатое, но это не назовешь иначе как безумием. Приходится бежать по камням — перепрыгивая, иногда карабкаясь вверх, стараясь держаться как можно ближе к стене. Где-то справа Сиэль замечает Рональда, который вышибает мозги из пистолета старшему лейтенанту Гринхиллу из своего отдела. Сиэль едва не падает, потому что мышцы ног просто горят от перенапряжения, но Себастьян подхватывает его, не давая завалиться на бок. Сиэль едва может дышать. Он никогда в жизни не бежал так быстро. Будто за ним гонится сама Смерть. Когда в толпе начинают кричать, они уже почти у самого выхода. Сиэль слышит чей-то громкий голос — кажется, Уильяма, — но совершенно не вслушивается в слова, потому что он слишком близко к «своим», которые уже давно чужие, и пересекается взглядом с одним их них. «Я вижу тебя». Где-то чуть дальше кричит Фиппс, и люди бросаются врассыпную — и в тот же момент Грей срывается с места. А потом, спустя бесконечные несколько секунд, гремит оглушительный взрыв. На секунду Сиэль перестает видеть и слышать, а еще понимать, где находится и что произошло. Пол и потолок словно меняются местами, а под ребрами больно и холодно. То, что лежит на камнях, он понимает только спустя какое-то время. В ушах гул, будто бы он все еще там, в той комнате с трубами. Он медленно садится и ищет взглядом хоть кого-нибудь поблизости — и видит Себастьяна, который кидается к нему. Сиэль останавливает его жестом и закрывает глаза, стараясь услышать хоть что-то, кроме этих отвратительных помех. Первое, что он слышит — это крик Алоиса. Где-то справа Клод расчищает завал, и Сиэль жестом просит Себастьяна помочь. Судя по тому, что Алоис еще может кричать, он жив. Сиэль встает на ноги, пошатываясь и пытаясь сфокусировать взгляд, и понимает, что ничего не слышит. Точнее, слышит звук камней, которые отбрасывают в сторону Клод и Себастьян, слышит, как шипит сквозь зубы Алоис, зажатую ногу которого пытаются освободить от завала — и больше ничего. Никаких криков. Никаких выстрелов. Только камни вокруг. Туннель, к которому они шли, все еще открыт — его завалило только частично, и что-то заставляет Сиэля пойти в его сторону. Шаг вперед. Еще шаг. И еще один. А потом над его ухом раздается выстрел. Грей выглядит так хреново, что Сиэль бы не задумываясь отправил его на Сортировку — хотя он бы с удовольствием сделал это в любом случае, вне зависимости от его внешнего вида. Сиэль удивлен только тем, что Грей все еще жив — но два человека из полицейского отряда, которых он толкает перед собой — с синяками и царапинами, у одного из них наверняка вывих, —ясно дают понять, что пока что Грей не умрет. — Что ты делаешь? — спрашивает у него Сиэль и слышит свой голос будто бы со стороны. — Пытаюсь выжить, не ясно? — хрипит Грей, толкая полицейских перед собой и выставляя вперед пистолет. — А ты… Ты меня очень разочаровал. Я всегда знал, что ты не оправдаешь наших ожиданий. Помнишь еще тогда, когда ты плакал и умирал на операционном столе? Слабак. Я помню каждый твой жалобный стон. — Грей делает еще один шаг вперед и морщится. — Ты звал на помощь, помнишь об этом? Двое полицейских, которых Грей толкает перед собой, выглядят так, будто находятся на грани обморока. Сиэль больше не слышит звука падающих камней. Все замирают. — Я тогда даже хотел тебя нарочно прикончить. — Грей хрипло смеется, будто лает, и в его легких что-то клокочет. — Слышал твои вопли в палате и в своей голове и думал, что все равно останусь в живых, потому что прошло не так много времени. А ты — нет. И мы найдем кого-то получше. Тебе повезло, что нас разлучили, правда? Повезло, что мне нашли замену. Ты только поэтому сейчас стоишь передо мной. Сиэль сжимает руки в кулаки. Ему повезло, да. — Так будь же благодарен, твою мать, и стой спокойно, пока я исправляю ошибки. Грей направляет на него пистолет. В этот момент один из полицейских с громким стоном валится на колени, и Грей подхватывает его за воротник — сжимает ткань так сильно, что она впивается в кожу и душит. — Вставай, сука, мы должны выйти отсюда живыми, ясно тебе? Я должен выйти живым. Он снова наводит пистолет на Сиэля, и даже отсюда видно, что руки у него крупно дрожат. Его серый китель перепачкан в крови и грязи, а светлые волосы прилипли к лицу — и все это так подходит к безумному выражению его лица. Грей похож на одержимого. — Я хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты будешь умирать, неблагодарная дрянь. Сиэль слышит крик Себастьяна, когда Грей нажимает на курок, а потом на секунду думает, что это и правда конец. Умирать оказалось не так больно. Умирать оказалось никак. А потом он понимает, что Грей просто промахнулся. Он жмет на курок еще раз, но сухой щелчок дает понять, что патроны кончились. Грей бросает пистолет на землю с таким ужасом и отвращением, будто это что-то ядовитое. Краем глаза Сиэль видит, что к ним приближается Себастьян. Им хватает обменяться взглядами, чтобы Себастьян все понял и отступил — с улыбкой, которую быстро прячет. Сиэль все видит. Он делает несколько шагов вперед, и Грей зеркально повторяет его движения, отступая назад, неловко спотыкается о камни и наконец валится на землю, подвернув ногу и взвыв от боли. Он похож на побитого пса. Есть только одно отличие — собаки не бывают мразями. Один из полицейских стоит на коленях и пытается прийти в себя — дышит глубоко, но рвано, наклоняется ниже к земле, словно его сейчас стошнит. Хватая его за волосы и прикладывая головой о большой камень, Сиэль не чувствует ничего. Грей закрывает голову руками и кричит так пронзительно, что Сиэль даже не обращает внимания на кровь на своих руках. Он делает еще несколько шагов вперед, пошатываясь, потому что пространство вокруг все еще плывет. Второй полицейский пытается пятиться назад, но едва может пошевелиться — и в его мутных, наливающихся кровью глазах Сиэль может прочитать время, которое ему осталось. Слишком много. Галстук, который Сиэль затягивает вокруг его шеи, словно для этого и предназначен. Грей дергается и вцепляется в горло, на котором ничего нет, и жадно хватает воздух ртом, пока Сиэль наматывает конец галстука на руку и резко дергает на себя. Грей скулит, закрыв глаза, и тяжело дышит. Сиэль ненавидит его — и на то есть веские причины. Больше одной, чуть меньше сотни. Сиэль ненавидел его с того самого момента, как попал в четырнадцать лет на операционный стол, где ему сказали: «Мы подарим тебе жизнь». Они не дали ему ничего, кроме отсроченной смерти. — Я не слышу, как ты зовешь на помощь, — говорит Сиэль, откидывая уже безжизненное тело полицейского от себя и делая еще один шаг к Грею. — Ну же. — П… помогите, — хрипит Грей, прижимаясь лбом к земле, стараясь сделаться как можно меньше. Омерзительно. Сиэль пинает его в бок, заставляя перевернуться, и заглядывает в его светлые глаза, в которых сейчас только боль и страх. — Ты жалкий, — говорит Сиэль. — Знаешь, если я тебя убью, то смогу выжить. А найти тебе замену будет так легко. Он ставит ногу на его горло, не чувствуя, как под толстой подошвой нервно сокращаются мышцы — Грей пытается сделать последний вдох. Он хрипит и вцепляется руками в ботинок, хватается пальцами за лодыжки и пытается оттолкнуть, но он слишком слаб. И всегда был слабым. Сиэль давит чуть сильнее. Когда Грей перестает шевелиться, он брезгливо отталкивает его от себя мыском ботинка — и все внезапно погружается в тишину. — Идем, — бросает он, не оборачиваясь, и направляется сразу ко входу в туннель. Никто не говорит ему ни слова. Они находят зажигалку во внутреннем кармане пальто Клода, и Себастьян держит ее высоко над головой, чтобы как-то осветить путь. На земле только камни, грязь, провода, трубы и железные обломки. Алоис, у которого сломана нога, держится за плечи Клода и всматривается назад, в сторону завалов, постепенно удаляющихся из вида. Они идут, кажется, не меньше часа, прежде чем уже выдыхающаяся зажигалка, которую они то и дело гасят, чтобы не тратить, высвечивает для них дрожащий силуэт лестницы. Где-то там, позади, в темноте туннеля надрывно скрипят трубы — будто стонут перед смертью.

***

Когда они выбираются наружу, все вокруг белое. Сиэль какое-то время не может открыть глаза, потому что от этой ослепительной белизны слезятся глаза. Белый, белый дом — и белый снег за пустым дверным проемом. Сиэль не помнит ничего другого, кроме этого вечного снега. Когда он оказывается на пороге дома — сам не помнит, как так получается, потому что весь подъем вверх был как во сне, — то нервно шарит по карманам пальто в поисках сигарет. Пусто. Из-за огромных сугробов, ослепительно белых и чистых — первая чистая вещь за долгое время, — он поначалу не обращает внимания на то, что происходит вокруг. А потом краем глаза замечает обломок стены — и пытается увидеть, а не просто смотреть. Несколько десятков домов чуть дальше по улице больше и не дома вовсе, а сплошные руины, и куски черного камня лежат в снегу, как уродливые угли. Рваные силуэты уже не одинаковых зданий кажутся на фоне светло-серого утреннего неба каким-то экзотическим пейзажем — или скачками кардиограммы на плоском мониторе. На улице тихо — так тихо, что собственное дыхание кажется оглушающим. Сзади сдавленно ругается Алоис, и Сиэль оборачивается — тот стоит в пустом дверном проеме, опираясь на косяк, чтобы не свалиться, и привычно ухмыляется, заправляя прядь светлых волос за ухо. — Забавно быть настолько неубиваемым и все равно закончить… вот так, — говорит он, рвано выдыхая, когда забывается и случайно опирается на правую ногу. — Это ведь точно конец, да? Сиэлю даже не нужно отвечать. Вопрос риторический. Алоис выдыхает облачко пара в воздух и смотрит, как его рассеивает ветер. Это все глупо, нелепо и неловко — они ведь не так это все себе представляли. Наверное, это лишнее подтверждение тому, что ожидания не всегда соответствует действительности — и пора бы уже это понять. Алоис хватает Сиэля за воротник и мягко тянет на себя — приходится подняться на несколько ступеней, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Я знаю, куда ты сейчас пойдешь, — говорит Алоис и смотрит почему-то на свое отражение в черной лакированной повязке Сиэля. — И я хочу, чтобы ты передал от меня привет. Напоследок. Сделаешь? Он наклоняется вперед и мажет губами по уголку губ Сиэля, едва касаясь, и смотрится это скорее нелепо, чем интимно. Больше они друг другу ничего не говорят. Сиэль с Себастьяном спускаются по ступеням, увязая по щиколотку в выпавшем за ночь снегу, и Сиэль оборачивается всего один раз — и видит только два силуэта на пороге дома. На улице в такое время суток должно быть тихо, но Сиэль замечает людей повсюду — они сбиваются в группы, топчутся на месте и испуганно срываются с криков на шепот. Полицейский, которого Сиэль случайно видит на перекрестке, кажется абсолютно потерянным. И в этом они все — всего лишь имитация граждан, имитация полицейских, имитация режима и имитация спокойствия. Имитация жизни. И неудивительно, что все трещит по швам. Ворота в Букингемский дворец распахиваются так легко, что если бы Сиэль не знал о системе охраны, то решил бы, что они всегда открыты для любого. Он едва не спотыкается о кейс-коробку для трубы, которая идет через весь двор, но у него нет сил даже ругаться. Он просто молча продолжает путь. Здесь всегда тихо. Двери в сам дворец тоже распахиваются за мгновение до того, как Себастьян тянется к дверной ручке. Королевский сервис. Внутри просторно и светло — огромный холл напоминает Сиэлю о здании Управления, всегда напоминал, но белый цвет заставляет поежиться. Пол и огромная мраморная лестница будто бы занесены снегом. Единственное, от чего Сиэль отвык, это от огромных металлических панелей на стенах,обшитых проводами и платами с пола до потолка. Сиэль отвык от того, что здесь так душно. — Добро пожаловать домой, мой мальчик. Она спускается с лестницы неторопливо, придерживая длинную юбку черного платья и осторожно глядя под ноги, но не поднимая длинной полупрозрачной вуали. На этой огромной лестнице она кажется совсем маленькой. Сиэль не помнит, как отвешивать церемониальные поклоны, и не уверен, что это будет уместно, поэтому ограничивается только кивком головы, когда она замирает на последних ступенях лестницы, расправив юбку и сцепив пальцы в замок. — Полагаю, нам предстоит долгий разговор. Она ведет их по длинному коридору, и все стены, каждый сантиметр — кроме широких окон — занят металлическими пластинами, проводами и датчиками. Провода путаются и тянутся вдоль стен, через стены и дальше, и отчего-то Сиэль вспоминает трубы, которые видел под землей. Виктория исчезает за поворотом, но Сиэль и без того помнит, куда идти, хоть и не был здесь уже много лет. В малой гостиной всего два кресла стоят друг напротив друга, а по стенам все так же ползут провода, мерцают крохотные индикаторы и тускло блестят в дневном свете металлические пластины. Когда она садится в кресло, расправляя юбку и поправляя на голове идеально сидящую вуаль, Сиэль садится перед ней и сцепляет руки в замок. Тихий гул, несущийся от стен, становится почти невыносимым. — Расскажи мне все, мальчик мой, — просит она. Сиэль не знает, с чего начать. — Вы боитесь смерти? — спрашивает он, и металлические панели, кажется, начинают гудеть сильнее. Ему уже не нужен ответ, потому что он и так очевиден — и был очевиден всегда, любому. Виктория одержима смертью — и боится ее до дрожи. — Они пришли из-под земли, — говорит Сиэль. — И они все разрушили. Виктория впивается пальцами в подлокотники, и ее руки, затянутые в черные перчатки, нервно сжимаются и разжимаются. Она боится. А Сиэлю больше не страшно. И впервые с того момента, как ему говорят о том, что капсулы на него никогда не подействуют, с того момента, как он узнает, что жить ему осталось неизвестно сколько: день, месяц, несколько лет или несколько десятков лет — и с того самого момента, как ему пообещали сомнительное спасение. — Грей и Фиппс мертвы, — продолжает Сиэль. — Грея убил я. Он ненавидит Грея с того самого момента, как начался этот эксперимент. Мы дадим тебе новую жизнь. Мы позволим тебе прожить столько, сколько, возможно, ты бы никогда не прожил. Твой отец тоже проходил через такое, но иначе. Ты станешь новой ступенью к нашей победе над смертью. Очередным кирпичиком в глупой задумке. — Под землей произошел взрыв, половина Белгравии в руинах. Подозреваю, что скоро что-то подобное — или гораздо хуже — случится и здесь. Они говорили, что операция слишком сложная, чтобы объяснять все тонкости, и Сиэль слышал только обрывки разговоров, в которых фигурировали странные, непонятные слова про нейронные связи и создание. Сиэль слышал разговоры о том, что проект для его отца делался по записям Альберта — в этих разговорах было что-то про неполную включенность и ограниченную автономию. Сиэль лежал под капельницей и мало что запомнил. Только то, что в палату приходил Грей. — Они… они говорят много странных вещей. О смерти, которая должна была настать уже очень давно, и о том, что мы должны перестать от нее убегать. О том, что это против природы. Грей тоже был «прорывом» сам по себе. Первой ступенью к бессмертию. Проектом Виктории и Альберта. Грей был не рассчитан на тот эксперимент. Грей его убивал. И тогда… тогда они решили все переиграть. Сиэль помнит — обрывками, потому что он действительно умирал,— как возобновились разговоры о создании. Его просили продержаться еще немного. Сиэль не знает, как выжил. Ему просто было действительно страшно умирать. — И мне уже не кажется, что они не правы. Виктория встает так резко, что Сиэль нервно дергается — и только Себастьян остается на месте, опираясь рукой на спинку кресла позади него. Себастьян всегда был здесь, рядом — и будет до самого конца. — Это невозможно. Что ты несешь, Сиэль? — кричит она, действительно кричит, и на секунду ее вуаль начинает мерцать, словно кто-то пустил по ней помехи. — Я спасла тебя. Я спасла вас всех — и эти капсулы работают. Это твоя благодарность? Это его благодарность. Это единственное, что он может ей дать — ей, пытающейся победить смерть. Нельзя победить смерть, если боишься ее больше всего на свете. Даже уже единожды умерев. Металлические пластинки на стенах начинают гудеть вдвое громче. — Иногда капсулы не работают. Иногда — перестают работать. А иногда они отказываются от них сами. Это ведь что-то значит? Сиэль помнит первый раз, когда ему выдали капсулу — кажется, тогда ему было или вот-вот должно было исполниться шесть лет. «Капсулы тебя защитят», — говорила мама вполголоса, и Сиэль едва мог ее расслышать за звуком оповещения, эхом разносящегося над улицами. А через год врачи сказали ему, что они не действуют, и прописали в карточке несколько строк диагноза. Слишком неразборчиво; Сиэль так и не понял. О том, как они работают, эти капсулы — должны работать, — он узнал только позже. — В любом случае, мы уже ничего не можем изменить, — говорит Сиэль, глядя в окно. Снег. Всегда снег. — У нас осталось немного времени — не знаю, сколько, но его ведь всегда было немного. Виктория сдирает с лица вуаль, обнажая лицо — неестественное, гладкое, как маска, — и неживые глаза. Вуаль испаряется, будто по волшебству. Технологии. Сиэль, да и все вокруг, знают ее историю. Больше смерти, чем жизни, потому что во всех историях до почти всегда фигурирует только Альберт. Альберт, отстроивший город. Альберт, создавший первый искусственный интеллект. Альберт, победивший смерть своей жены — и не спасшийся от своей собственной. Разработка капсул была его детищем — и Виктория завершила проект уже после своей смерти, будучи всего лишь комплексом плат, проводов и датчиков, заточенным внутри Букингемского дворца. И внеся свои коррективы. — Этого не может быть, — вновь кричит она, и верхний ряд датчиков под потолком загорается красным. — Я… я не хочу. Энергообмен. Нейронные связи и еще тысяча непонятных слов, которые у Сиэля слишком сильно ассоциируются с капельницами и болью. Капсулы похожи на маленькие передатчики, балансирующие энергию, запускающие иммунную систему заново — и позволяющие организму функционировать за счет огромной машины. За счет Виктории. Их много, поэтому взамен — ничего не бывает просто так — она берет совсем чуть-чуть. Им хватает, чтобы дожить до пятидесяти. Виктории хватает, чтобы функционировать дальше. А еще — этот разговор Сиэль помнит — Фиппс как-то говорил, что вместе с какой-то энергетической дрянью, через все эти нейросвязи — Сиэль, черт возьми, ничего в этом не понимает и понимать не хочет, потому что от этих слов снова тошнит, и во рту привкус горьких лекарств и собственной агонии — что она собирает их мысли о смерти. Потому что боится пережить ее еще раз. — Я не хочу умирать, Сиэль. Внутри плат, проводов и тонн железа у Виктории целая куча знаний обо всем на свете. Поэтому она создает Грея и Фиппса — почти что свои копии, с той лишь разницей, что они не голограммы и не железки, они настоящие — почти — люди. Почти настоящие или почти люди — Сиэль не знает. Все и сразу, возможно. Они из плоти и крови, они почти как живые — Виктория в самом деле гениальна. Но они слишком похожи на нее. Не рассчитаны на работу один на один. Сиэль это слишком хорошо помнит. И тогда они создают Себастьяна. Виктория, кажется, плачет. Она ведь не железная — не в том смысле, совсем не в том. Ей ведь тоже страшно. Сиэль понимает. Когда датчики начинают мерцать, как сумасшедшие, а металлические панели гудят так громко, словно вот-вот взорвутся, Виктория начинает кричать. Это не похоже на человеческий крик — скрежет металла и залипающая звуковая дорожка, помехи и перебои с сигналом. По ее юбке идет рябь. На улице тоже кричат. Сиэль, кажется, начинает понимать, что это был за вентиль там, под землей. На улице надрывно гудит труба. Сиэль закрывает глаза. Темза была нетронутой не потому, что они не хотели ее отравить. Они просто не знали, как. Они просто не знали, что огромная машина, занимающая все пространство Букингемского дворца, использует для охлаждения не воду из водопроводных труб, а воду из вечно прохладных вод Темзы. «Это наш ключ к свободе». Сиэль не чувствует себя свободным — он не чувствует ничего. И даже страха. Металлические панели искрят, и датчики сходят с ума. Сиэль не хочет открывать глаза и видеть, поэтому доверяет Себастьяну, берущему его за руку и уводящего прочь по коридору. Сиэль ему верит. На улице снова идет снег. Снег шел вчера и будет идти завтра, потому что другой погоды это место не знает — и за февралем снова начнется декабрь. Сиэль обессилено садится прямо на бордюр за воротами дворца и нервно шарит по карманам куртки. Точно, сигарет нет. Но когда Себастьян протягивает ему уже прикуренную сигарету, Сиэль не удивляется и выпускает облачко дыма в серое-серое небо, затянутое тучами, за которыми никогда не видно солнца. Сиэль вообще не знает, как оно выглядит. — Знаешь, Себастьян, я тебя сначала ненавидел, — говорит он, делая затяжку и глядя куда-то перед собой. Себастьян садится рядом и забирает у него сигарету, со вкусом затягивается и отдает обратно. Сиэль едва слышно хмыкает под нос. — Мне было так больно, что я хотел, чтобы все это прекратилось, но так этого боялся. — Я знаю, — отвечает Себастьян, засовывая руки в карман пальто. — Я знаю. Сиэль не помнит, что ему говорили. Полная автономия в обмен на ограниченный срок жизни. Нужно для дальнейших исследований. Ты можешь спасти человечество. Вздор. — Уважаемые граждане, — женский надтреснутый голос доносится из ближайшего динамика — и дальше вдоль улицы, другой, третьей. В тишине он кажется особенно громким. — Просьба прервать все дела и немедленно принять капсулы. Повторяю, просьба немедленно прервать дела и принять капсулы. Сиэль делает еще одну затяжку, прежде чем кинуть окурок в снег. — Примите капсулы. Человечество — это не люди, пьющие по часам таблетки, способные продлить отведенный им срок жизни, и боящиеся спуститься под землю, потому что там сигнал прерывается. Человечество — это не люди, ушедшие под землю и построившие культ Смерти на осколках того, что когда-то людям принадлежало. Человечество не бетонирует все проходы под землю, когда-то работавшие для того, чтобы доставить человека из одной точки города в другую. Человечество не строит свои надземные водопроводы поверх остатков старых и не превращает реки в водохранилища, отчаянно пытаясь сделать все, чтобы выжить. Человечество не разделывает своих мертвых как свиней, потому что не может позволить себе кладбища. Человечество мертво уже несколько десятков лет — после того, как взрывались снаряды и земля раскалывалась на части, медленно умирая. То, что Альберт создал этот город с нуля, создал для тех немногих, кто выжил — и кто начал умирать, потому что так требовала природа. То, что Виктория превратила его в иллюзию, сплошную бутафорию и маскарад, найдя в бесконечных информационных лабиринтах старую систему, где был контроль и система — и подобие безопасности для тех, кто частью этой системы себя считал. То, что она упростила все — и даже ограничила мир практически до трех цветов: черного, красного и белого, — то, что, по сути, в этом подобии общества все всего лишь играют какую-то роль, не до конца понимая ее смысл — то, что это всего лишь симулякр, игра без ведущего и строгих правил. Все это не дает повод называться человечеством. Их время давно вышло, и отсчет начал идти в обратную сторону. Сиэлю больше не страшно. — Как думаешь, многие умерли сразу? — спрашивает он, вглядываясь перед собой и не видя ничего конкретного. Просто белое пространство. — Полагаю, что да, — коротко кивает Себастьян и встает с бордюра, отряхивает пальто и протягивает руку Сиэлю. — Вставайте, здесь слишком холодно. От этой неуместной заботы Сиэль улыбается против воли. И правда холодно. — Действительно. Идем домой, Себастьян. Я хочу выпить чаю.

***

Они забыли закрыть дверь, и теперь на пороге и в коридоре полно снега. Алоис поначалу даже хмурится, но потом решает просто не обращать внимания. Их дом не пострадал от подземного толчка, вызванного взрывом, и уже это хорошо. Он и не думал, что вернется. Клод аккуратно ставит его на землю и помогает снять пальто — Алоис осторожно балансирует на левой ноге и держится за Клода, чтобы не упасть. На улице тихо. Дверь они даже не прикрывают. Пока Клод несет его наверх, Алоис окидывает взглядом виднеющуюся столовую и забытую там на столе чашку чая, смотрит в окно, за которым начинает идти снег. Алоис любит этот дом. В его комнате все так же, как он и оставил: и раскрытый ящик с оружием, в котором уже ничего нет, а он так и не принес ничего назад, потому что там, под землей, все отобрали; и кольт в кобуре, который он по рассеянности забыл на кровати; и бутылочка антисептика на тумбочке. Они как будто никуда и не уходили. Клод сажает его на кровать, но Алоис не отпускает — заставляет сесть рядом и кривится от боли в ноге, перебираясь ему на колени и прижимаясь к груди. Алоис привык к боли. Когда-то ему было больно почти всегда, и врачи говорили, что он непременно умрет, потому что капсулы не действуют, и рано или поздно все закончится. Алоис хотел, чтобы закончилось рано. Алоис не хотел находиться там, где в то время находился. Он вообще едва ли помнит, что там было — только изредка видит обрывки прошлого во сне. Это, как правило, кошмары. А потом пришли люди в серой униформе — ему сказали называть их генералами и следовать за ними, подчиняясь любому приказу. Алоис умел подчиняться, и ему было больно — а значит, все равно. Боль никуда не делась — иногда казалось, что становилось только хуже, и Алоис постоянно проваливался в сон — пока его не начали звать по имени. Обычно тогда бывало больнее всего — но кто-то звал, и Алоис не мог не откликнуться. Ему сказали, что человека на соседней больничной койке зовут Клод, и что Алоис должен быть благодарен за то, что выжил. Кажется, он должен был быть благодарен не тем и все перепутал, но в его голове хозяйничали обезболивающие и еще какие-то лекарства, которые заставляли мозг отключаться почти полностью. «Будь благодарен Клоду». Алоис благодарен — и вместе с тем он неблагодарная свинья. Как он может требовать чего-то, кроме пары лет продленной жизни? Дома холодно. Алоис жмется к Клоду поближе. — Помнишь… помнишь, ты обещал, что, когда времени не останется, ты не дашь мне умереть вот так? — говорит Алоис и почему-то слышит собственный голос приглушенно, будто издалека. В воздухе будто бы снова пахнет лекарствами. — Помню. Руки Клода на его плече, и Алоис неблагодарная дрянь, которой все мало. — Поцелуй меня. Алоис омерзителен. — Пожалуйста. Клод целует его в светлую макушку, тепло касаясь губами, и из груди рвется истерический смех. Даже этого уже будет достаточно. Даже этого хватит. Он разворачивается к Клоду лицом и тянется за кольтом, лежащим на кровати. Кольт кажется непривычно тяжелым — а еще ужасно холодным. Алоис вкладывает оружие в руку Клода и направляет кольт прямо себе в висок. Клод смотрит ему прямо в глаза. Алоис знает, сколько времени ему осталось — и это, наверное, даже лучше, чем жить в неведении. Он закрывает глаза и шепчет «Давай», но вместо выстрела чувствует губы Клода на своих губах — осторожно и невесомо, будто он боится спугнуть. От такой нежности Алоис готов умереть хоть сейчас и без всякой пули в голову. Когда ему в руку холодной тяжестью ложится кольт, и Клод направляет его руку на свой висок, он открывает глаза. — Так будет надежнее, — шепчет Клод, обжигая дыханием губы. Алоис все еще не хочет умирать — не сейчас и не так, не в доме, который занесло снегом, не на коленях у Клода, который заставляет его прижимать кольт к своему виску и мягко, почти невесомо нажимает своим пальцем поверх пальца Алоиса, замершего в паре миллиметров от курка. Алоис не хочет умирать. Но ему больше не страшно. — Насчет три. За окном, кажется, начинается настоящая метель. — Раз. Клод снова целует его, и свободной рукой Алоис цепляется за его плечо, будто он сейчас исчезнет. — Два. Он отчаянно хочет, чтобы все было иначе. Но у него нет другого выбора. — Три.

***

Книга в руках Сиэля совсем старая — что-то о звездах и планетах, он сам не знает, зачем взял ее в архивах и как она вообще туда попала. Он все равно в ней почти ничего не понимает. Себастьян подает чай, и на часах почти пять вечера. За окном только начинает темнеть — и снег не идет уже несколько дней. Сиэль все равно не выходит на улицу — потому что не хочет видеть то, что там происходит. — Вы сказали, что ненавидели меня, — говорит Себастьян, отставляя в сторону чашку с чаем, и Сиэль закрывает книгу. — А теперь? Между ними повисает неловкое молчание — и это действительно тишина, потому что вокруг и даже снаружи их дома безмолвие и темнеющее серое небо. — Я тебя не ненавижу, — говорит Сиэль и едва заметно кривит губы в улыбке. Чай медленно остывает в чашках. Звон фарфора по стеклу. — Сколько времени? — спрашивает Сиэль, и сам не знает, что именно имеет в виду — сколько на часах или сколько времени осталось? В любом случае ответ не важен, потому что теперь уже ничто не имеет значения. — Совсем немного, — отвечает Себастьян. И все сокращается до размеров маленькой столовой, потому что вокруг то, чего так долго добивалась от них природа. Вокруг смерть — в земле и в воде, в гниющих трупах на улицах и в умирающих больных, которым не повезло остаться в живых в тот злополучный день. И время больше действительно не важно, потому что все, что теперь нужно знать — это то, что оно истекает. Сиэль больше не ненавидит. И больше не боится смерти.