Zwei Schritte Vor

Он помнит о смерти каждый момент своей жизни. Он дышит ею, живет ею и пьет ее слезы из своего бокала. Смерть — приветливая возлюбленная, заботливая мать и счастливое дитя. Смерть была рядом с ним с самого первого дня жизни и с тех пор никогда не отпускала его руку из своей хрупкой ладони. Смерть была раньше и будет после него, и в этом ее самое главное чудо. Он чувствует себя совсем жалким и ничтожным рядом с ней, но в то же время в этом его сила. Он, хрупкий и смертный, взаимно влюблен в Смерть. Он облачает руки в белые перчатки, и их ослепительная чистота так нравится ему. Этими руками он может благословлять от ее имени и складывать их в молитвенном жесте; эти руки чище, чем вся его жизнь целиком. Он проходит меж узких рядов скамей в церкви, к самому алтарю, чтобы упасть на колени и закрыть глаза — и в звенящей тишине шептать молитвы о том, что истинно для него. Он знает, что поступает верно — что они поступают верно, и что все происходящее случается только во имя той, что приютила их на этой земле. Они должны быть благодарны. Он поворачивает очередной вентиль, и пар поет со свистом, гулким эхом разносясь под высокими сводами. Белые перчатки быстро пропитываются красным, и ему приходится достать новую пару. Ничто не бывает идеальным и навеки чистым. Кроме Смерти.

__________________________________________________

На набережной смертельный холод, но Сиэль не спешит спрятаться от пронизывающего ветра, предпочитая просто поднять воротник пальто и повернуться к ветру спиной. Впереди и позади него, вдоль всей гранитной набережной — и даже там, вдалеке, где он уже не может ничего разглядеть, — толпятся люди, кутаясь в теплую одежду и неуклюже перетаптываясь на месте, чтобы хоть как-то согреться. Очереди движутся ужасно медленно. Сиэль их ненавидит. Пункты набора воды стоят через каждые сто метров, и солдаты с помощью специальных приборов поднимают воду из Темзы, разливая ее по канистрам — три литра на человека, строго по талону. Сиэль пытается прикурить сигарету, разглядывая людей в белых халатах, которые поверяют каждую новую порцию воды с помощью специальных индикаторов на наличие кислоты. Им ужасно повезло, что Темза осталась чистой. Себастьян складывает ладони вокруг зажигалки, помогая спрятать огонек от ветра, и Сиэль наконец-то может сделать затяжку. Он не знает, кому пришло в голову превратить Темзу в водохранилище — хотя конечно, черт возьми, знает, — и это была прекрасная идея. Что-то такое обязательно должно было случиться — рано или поздно, хотя Сиэль явно бы предпочел, чтобы гораздо позже. Ночью опять шел снег, и краем глаза Сиэль замечает, что люди выходят из домов с ведрами, — мисками, кружками, чем угодно, — чтобы собрать его и отнести в дом — собирают так тщательно, что кое-где уже виднеются островки чистого черного асфальта.. — Теперь и улицы почистим, — говорит Сиэль, выбрасывая окурок в урну и стряхивая случайно попавший на рукава пепел. Ему это совсем не кажется смешным, но почему-то он все равно кривит губы в ухмылке, списывая все на нервный тик. В лабораторию они попадают примерно через полчаса, минуя бесконечные очереди на улицах — Сиэль правда не хочет знать, где они заканчиваются и заканчиваются ли вообще. Полицейские, стоящие вдоль каждой очереди, салютуют, и Сиэль предпочитает не замечать их скрюченные от холода пальцы. На четвертом этаже их встречает новый руководитель лаборатории, лениво перекатываясь с пятки на мысок и засунув руки в карманы небрежно распахнутого медицинского халата. Завидев Сиэля за лестничный пролет, он вытягивается по стойке смирно и отдает честь, звонко щелкнув каблуками. — Добро пожаловать, оберфюрер Фантомхайв. — И Сиэль жестом показывает ему прекратить. — Здравствуй, Лау, — говорит он, поднимаясь на последнюю ступеньку. — Давай просто пройдем уже в лабораторию. Лау неспешно открывает стеклянную дверь, пропуская их с Себастьяном внутрь, мимо ровных рядов столов, заваленных бумагами, микроскопами и стеклянными пробирками — пустыми или заполненными разноцветными жидкостями, порошками, металлической стружкой и прочими субстанциями, названия которым Сиэль не знает. Людей в огромном вытянутом помещении он не видит, хотя его это и не удивляет — в последнее время все ученые берут пробу воды из Темзы и других резервуаров, проверяя их на содержание кислоты. Пока что происшествий не случалось — с того самого дня, как… — Как ваши ожоги, оберфюрер? — интересуется Лау, подбирает с какого-то стола отчет и читает его на ходу, недовольно щуря и без того узкие глаза. — Не твое дело, — огрызается Сиэль, но тут же забывает о неудобном вопросе, когда Лау без слов подает им два лабораторных халата и приглашает в следующее помещение, вход в которое открывает уже ключ-картой. Внутри такие же белые столы, такие же пробирки, а на всю стену напротив входа растянулся огромный аппарат из белого пластика, назначения которому Сиэль не знает и знать вряд ли хочет, потому что аппарат выглядит так, будто явно неплохо бы смотрелся в пыточной Алоиса. — Лучше расскажи мне, как там идут дела с исследованием. — Сиэль присаживается на предложенный стул у одного из столов и закидывает ногу на ногу. — Значит так, — неторопливо начинает Лау, перебирая отчет за отчетом на столе, лениво пробегая глазами написанное. — Мы полностью перекрыли комплекты ведущих подземных труб — их было не так-то много, но работа, сами понимаете, довольно трудоемкая. И мы могли бы заново наладить подачу воды, просто подключившись к уже свободным трубам нашего водопровода, но есть несколько проблем. — Конкретнее, — просит Сиэль, пытаясь не отвлекаться на разноцветные пробирки с жидкостями за спиной Лау. Аппарат ровно гудит на фоне, и это страшно отвлекает. Сиэль абсолютно не представляет себе, как можно работать в таких условиях. — Ну, во-первых, кислота в трубах. Она все еще там, а мы не можем позволить себе тратить драгоценную синтезированную воду на их прочистку — к тому же, ее потребуется действительно много. Не будем забывать еще и о том, что кислота вполне могла проесть трубы за такое время, а значит, нужно проверить их все — а это несколько тысяч километров труб. Это просто невозможно. — Еще что-то? — уточняет Сиэль, и не то, чтобы ему было мало уже этих двух аргументов — просто ему нравится испытывать людей на прочность. — Разумеется, — ухмыляется Лау, и его глаза как-то странно блестят в тусклом освещении лаборатории. — Диверсия. Если они отравили нас снизу, кто может гарантировать, что этого не произойдет сверху? Сиэлю определенно точно нравится его новый руководитель лаборатории. — Какой выход предлагаешь? — интересуется Сиэль, наблюдая за реакцией, и Лау фыркает — абсолютно бесцеремонно и самоуверенно. — То же, что и сейчас. Раздавать воду на улице. Пока что нам на руку играет даже погода — на улице снег, так что для людей еще больше воды. Всем хватит на первое время, а мы пока подумаем над усовершенствованием системы подачи воды. — Как ее просто хотя бы сделать, — отзывается Себастьян, разглядывающий документы, лежащие на столе, и Сиэль едва заметно ухмыляется. — Вот именно. — Он встает со своего места. — Саму воду покажешь? — О, ничего необычного, — говорит Лау, отходя к дальнему столу у самого аппарата. — Наша обычная искусственная вода, хотя вне лабораторий ее и не использовали нигде, полагаю. Он приносит колбу, наполненную жидкостью, и поначалу Сиэль беззвучно открывает и закрывает рот, выглядя при этом весьма и весьма глупо. — Прозрачная? — наконец выдавливает из себя он, и Лау прячет улыбку за рукавом белого халата. — Да, оберфюрер, вода прозрачная, — говорит он, и Сиэль морщится — он ненавидит, когда с ним пытаются говорить как с неразумным ребенком. Люди обычно и не пытаются, но у Лау, видимо, отсутствует всякий здравый смысл. — У нас она черная, потому что проходит систему специальных фильтров, после чего мы добавляем специальный реагент, который очищает ее от всего… ненужного, что там может оказаться. — Кроме кислоты, — кривится Сиэль, и Лау вздыхает. — Кроме кислоты. Если честно, я в замешательстве, как им удалось обойти этот фактор. Хотите попробовать? Лау тычет ему колбу в лицо, и Сиэль делает шаг назад, натыкаясь спиной на стол. Позади опасно звенят пробирки. — Только после тебя. Лау подносит колбу к губам и выпивает разом половину, и отчего-то это выглядит жутко. Прозрачная вода. Сиэль до сих пор не может поверить. — Прошу, — говорит он, вытирая горлышко колбы рукавом халата и протягивая Сиэлю. Себастьян, кажется, давится кашлем, и Сиэль мстительно наступает ему на ногу. Кашель тут же чудесным образом прекращается. Делая глоток, Сиэль закрывает глаза, хоть и понимает, как нелепо это выглядит — вода, впрочем, на вкус оказывается совершенно… пресной. Обычной водой, разве что-только с каким-то странным привкусом. Или же его отсутствием. Пока он вглядывается в остатки прозрачной воды на дне колбы, Лау задумчиво чешет затылок и погружается в какие-то записи, которые лежат на чьем-то столе, исправляя их первой попавшейся под руку ручкой. Сиэль кашляет, напоминая о своем присутствии, и Себастьян деликатно дотрагивается до плеча Лау. От документов тот отрывается с совершенно отсутствующим взглядом. — Здравствуйте, оберфюрер, — рассеянно говорит он, и Сиэль раздраженно закатывает глаза. Он иногда не понимает этих двинутых ученых. Когда они возвращаются обратно через тот же бесконечный ряд столов, Сиэль на секунду останавливается у одного из них — седьмой с конца, раньше всегда был завален книгами и пробирками. А теперь пустой. — Мне очень жаль, — говорит Лау, и Сиэль тут же отворачивается от стола. — Но тут ничего не поделаешь. Никогда не знаешь, случится ли это с тобой или с твоими близкими. — Она просто была отличным ученым, — бормочет под нос Сиэль, стаскивая с себя лабораторный халат и кидая его на пустой стол. Себастьян отводит взгляд, открывая перед ним дверь, ведущую к лестнице, и молча отдает халат Лау, который застывает с ним посреди прохода. Сиэль поднимается на пятый этаж, глядя перед собой и стараясь не думать совсем ни о чем. В Управлении повисает нехорошая тишина и зверский январский холод.

***

— Мы в полном дерьме, — констатирует Алоис, глядя перед собой так, словно на стене может прочитать ответы на все свои вопросы — главное, только подождать. Никто ему такой возможности не предоставит. Красный лаковый веер, который он держит в руках, раскрывается легко и с едва слышным сухим щелчком. Щелк. Сиэль, стоящий у окна и глядящий вдаль примерно с тем же выражением лица, морщится каждый раз, когда веер издает этот звук, и Алоис с каким-то садистским удовольствием разворачивает его заново. Щелк. — Так ты говоришь, они приезжают завтра? — спрашивает Алоис, глядя на свое нечеткое отражение в красном глянце. — Да. — Сиэль опирается на подоконник, вглядываясь во что-то, происходящее на набережной. Там ведь как обычно очереди, бесконечные очереди за водой — а люди все идут и идут, сколько их вообще в этом городе? Судя по тому, что не врубаются сирены — ничего необычного не происходит. Алоиса теперь вообще ничего не удивляет. — Они уточнили время? — Он только сейчас замечает, что у него мелко дрожат руки, и схлопывает веер, заставляя Сиэля едва заметно вздрогнуть. — Нет, просто сказали, что приедут, — говорит он. Щелк. — Ты не мог бы прекратить? Это раздражает. — Ты раздражаешь. — Алоис сжимает веер в ладони и откидывается на спинку стула, закрывая глаза. Будто бы это поможет спрятаться от действительности. Совсем как в детстве — того, чего я не вижу, нет. Закрытые глаза не помешают монстрам из темноты подкрасться к твоей кровати и сжать когтистые лапы на твоем горле. Себастьян на секунду возвращается к ним из своих раздумий, обводя взглядом комнату и задерживая его на Сиэле. Алоису кажется, что Себастьян, вот так сидящий в кресле и сложивший перед собой руки, ужасно похож на статую. Клод, листающий папку с копией отчета, оперевшись о край стола, на эту сцену никак не реагирует — переворачивает страницу, и в повисшей тишине этот звук кажется оглушительным. Щелк. Сиэль побежденно вскидывает руки и отходит от окна, усаживаясь на подлокотник кресла, в котором сидит Себастьян. — Мы катастрофически облажались, если она вмешалась, — шепчет Алоис, прикрыв рот рукой, и из-за этого слов почти не разобрать, но все и так понимают. — Они всего лишь приедут провести проверку и помогут взять дело под контроль, — говорит Клод, захлопывая папку с отчетом, и Алоис с грохотом швыряет веер на полированную поверхность стола, вскакивая на ноги. Щелк. — Ты вообще понимаешь, чем это грозит лично нам? — Я думаю, что нам уже ничего страшнее не грозит, — внезапно оживает Себастьян, и Алоис падает обратно на стул, как подкошенный. Ничего хуже быть уже просто не может, Себастьян абсолютно прав. Он закрывает глаза и считает вдохи и выдохи, представляя, как все сейчас переглядываются. Они уже столько времени провели вместе, что умеют понимать друг друга без слов. Алоиса это пугает. Он чувствует какое-то движение возле себя и открывает глаза, с удивлением наблюдая за тем, как Клод роется в нижнем ящике стола и извлекает оттуда бутылку белого матового стекла и четыре бокала — жидкость в бутылке оказывается ярко-красной, но пахнет она абсолютно точно не как вино. Клод протягивает ему бокал без слов, и Алоис смотрит в его глаза несколько секунд, прежде чем принять его. Пьет он залпом и едва не давится от удушающего привкуса, но жидкость все равно глотает и делает несколько вдохов, чтобы прийти в себя. Вопреки всему, по телу растекается приятное тепло, и Алоис обмякает на стуле. Клод разливает ярко-красную жидкость по остальным трем бокалам, и Алоис невольно морщится, когда они пьют. Он, правда, почти пропускает тот момент, когда Клод оказывается за его спиной и кладет руку ему на плечо, проверяя, все ли в порядке, и Алоис рассеянно кивает, поднимая со стола красный веер и раскрывая его полностью. Щелк. Завтрашний день грозится не только не принести ничего хорошего, но еще и добавить проблем. В последнее время только так и бывает. Щелк.

***

Они приезжают незадолго до полудня, и к этому времени все служащие Управления со всех отделов собраны в холле, и от обилия людей в парадной форме создается ощущение чего-то серьезного и официального. На памяти Сиэля такое случалось всего два раза. Они с Себастьяном стоят на черных гранитных ступенях, так, чтобы каждый мог увидеть и услышать, и Алоис с Клодом успевают спуститься и встать рядом с ними как раз к тому моменту, когда двери Управления распахиваются — и входят они. Генерал Грей и генерал Фиппс здесь не частые гости, но сложно не узнать их двоих, одетых в парадную серую форму с золотыми эполетами и позументами. Когда они идут по проходу, все служащие управления отдают честь, вытянувшись так, будто от этого зависит их жизнь. С самого верха лестницы Сиэлю видно, что стоят они абсолютно ровными рядами. — Генерал Грей, генерал Фиппс, — прикладывает ладонь к козырьку фуражки Сиэль, и в ответ они только кивают — почти синхронно — становясь между ним с Себастьяном и Алоисом с Клодом. — Вольно, — командует Грей, и Сиэль стискивает зубы. Он не ненавидит этих двоих — но его чувства к ним сложно назвать дружескими или теплыми. Да, хорошо, может быть, он их и ненавидит. Особенно Грея. — Как нам всем известно, Лондон постигло большое несчастье, — его раскатистый голос эхом раздается во всем холле, даже несмотря на то, что тот набит до отказа. — Королева, — Сиэль видит, как люди многозначительно переглядываются, потому что перешептываться не могут, — чрезвычайно встревожена произошедшим, поэтому нам с генералом Фиппсом приходится взять дело в свои руки. Какая изящная шпилька в их адрес. Сиэль радуется тому, что умеет контролировать выражение своего лица, потому что это умение сейчас необычайно помогает. Легко вот так приходить из дворца и говорить, что все плохо. Это не такая уж и новость. — От каждого из вас, — продолжает Грей, окидывая взглядом присутствующих, — требуется стойкость, инициативность и внимательность. Всех переводят в режим чрезвычайного положения. Краем глаза Сиэль замечает, что Алоис бросает на Клода растерянный взгляд, но тут же берет себя в руки. Им всем сейчас нужно только терпение. — Комендантские часы ужесточаются и распространяются на работников Управления, — продолжает Грей, и в этот раз в строю действительно раздаются шепотки, которые, впрочем, тут же умолкают под внимательным взглядом генерала Фиппса. — О любых подозрительных действиях коллег необходимо докладывать немедленно. Сиэль сжимает руки в кулаки, и черная кожа тонких перчаток опасно натягивается на костяшках пальцев. Это же полный… Система оповещения включается как всегда неожиданно — к этому невозможно привыкнуть. — Уважаемые граждане. — Уже до боли знакомый женский голос эхом прокатывается по холлу, заставляя всех замереть и прислушаться. — Просьба прервать все дела и немедленно принять капсулы. Повторяю, просьба немедленно прервать дела и принять капсулы. У них у всех на форму нашит специальный карман для капсул — в одном и том же месте, над сердцем, — и достают их из этих карманов они тоже одинаково. Синхронно. — Примите капсулы. Несколько сотен людей в военной форме одновременно кладут красные капсулы на язык, запрокидывают голову и глотают их. Сиэль с Алоисом переглядываются, пока все это происходит, но Сиэль даже не пытается обманывать себя — он просто не может на это смотреть. Алоис нервно теребит рукава белой формы, пока никто не видит, и поправляет на руках такие же белые перчатки. Грей зевает от скуки, а Фиппс смотрит себе под ноги. — Спасибо за внимание. Желаем вам приятного дня, — объявляет женский голос, и звук, с которым выключается динамик, в помещении кажется еще громче. — Итак, — откашливается Грей, и от одного только голоса хочется спихнуть его с лестницы. — Оберфюрер Фантомхайв, оберфюрер Транси, будьте добры, списки, — впервые за все время подает голос Фиппс, и Сиэль только сейчас о них вспоминает. Себастьян передает ему планшет, который почти тут же выхватывает Грей и пробегается глазами по строчкам. — Нам нужно будет по десять человек из командования, — невозмутимо продолжает Фиппс. — Остальных доберем из полицейских. — Сколько? — не выдерживает Сиэль, и тут же чувствует руку Себастьяна на своем плече. Не надо. Грей бросает на него предупреждающий взгляд и открывает список на первой странице. — Отлично. Капитан Дикхаут, шаг вперед. — Я, — женщина со светлыми волосами, убранными под фуражку, выходит из строя. Кажется, третий отдел. — Старший лейтенант Гринхилл, шаг вперед. — командует Фиппс, и мужчина с отличительным знаком второго отдела тоже выходит из строя. — Старший лейтенант Мидфорд, шаг вперед, — говорит Грей, и Сиэль замирает, словно его огрели чем-то тяжелым по голове. — Я, — твердо говорит Элизабет, вскидывая голову, и Сиэль обретает дар речи. — Старший лейтенант Мидфорд разжалована до лейтенанта, — говорит он, и несмотря на то, что обращается он к Грею, слышит его слова весь холл. — В честь чего? — отрывается от списка тот и смотрит прямо на Элизабет, которая сводит брови и раскрывает рот от недоумения. — Несоблюдение субординации с вышестоящими по званию, — говорит Сиэль и смотрит ей прямо в глаза, надеясь, что его взгляд не выражает ничего. — Все так серьезно? — Грей даже оборачивается — едва-едва, через плечо, чтобы взглянуть на Сиэля. — Приказ уже на моем столе. Элизабет сжимает руки в кулаки, но не говорит ни слова. — Тогда, может, денек в карцере? В качестве профилактики? — предлагает Грей и оборачивается на Фиппса. — Должно помочь. — В карцер, — кивает головой Сиэль, все еще глядя Элизабет прямо в глаза. — Уведите. Двое солдат, стоящих рядом, хватают ее за предплечья, и поначалу Элизабет вертит головой, пытается вырваться и неловко топчется на месте, пока наконец ей не удается взять в болевой захват одного из них и освободиться. — Я пойду сама, — говорит она, складывая руки за спиной и поворачиваясь к Сиэлю. И в ее взгляде Сиэль не видит больше ничего. Совсем. Ее уводят, на этот раз даже не пытаясь прикоснуться, и выбор двадцати человек продолжается. Вудли. Шаг вперед. Хильберт. Шаг вперед. Шаг вперед. Шаг вперед. Списки укомплектованы. — Оберфюрер Фантомхайв, — обращается к нему напрямую Фиппс, и Сиэль рад, что заговорил с ним не Грей. Фиппса он ненавидит чуть меньше. — Были ли в Управлении происшествия, связанные с приемом капсул? — Капитан Зиглинде Салливан, чуть меньше месяца назад, — сухо докладывает Сиэль, и Фиппс ставит отметку в блокноте, который достает из кармана кителя. — Теперь я прошу двадцать названных человек пройти с нами, — говорит Грей, отдавая планшет с именами обратно. — Остальные — вольно. Можете разойтись. Люди неловко топчутся на месте, не зная, действительно ли им расходиться или лучше остаться, но Грей и Фиппс уже идут вниз по лестнице, решительно направляясь к выходу. Двадцать человек торопятся за ними. Когда двери за ними закрываются, все еще остаются в холле, беспорядочно столпившись и шепотом переговариваясь. Алоис приходит в себя первым. — Вам было приказано разойтись, — говорит он, и его голос звучит не тише того, как говорил Грей. Все вздрагивают и оборачиваются. — Всем вернуться к работе. Четвертый отдел — отчет о работе за два дня должен через час лежать на моем столе. Холл пустеет уже через две минуты, и Сиэль шумно вдыхает воздух, будто не мог нормально дышать уже очень долгое время. Себастьян снова кладет ему руку на плечо, и Сиэль будто бы просыпается. Какими бы ни были результаты, с которым вернутся завтра генералы, Сиэль точно знает, что королева серьезно взялась за дело. Они действительно в полном дерьме.

***

Грей приходит в кабинет, когда Сиэль о нем вспоминает — иначе, как дурным совпадением, это и не назовешь. Приходит он один, распахивая дверь и проходя внутрь как к себе домой, не здороваясь и грузно падая на стул, стоящий напротив письменного стола, куда тут же кидает форменную фуражку. Сиэль даже не успевает опомниться. — Можешь не вставать, — машет ему рукой Грей, поправляя растрепавшиеся светлые волосы и устраиваясь на стуле поудобнее. Сиэль все еще смотрит на фуражку, упавшую прямо поверх его документов. — Пришел тебя оповестить, что все прошло успешно, и мы временно вернули всех обратно в Управление до поступления дальнейших распоряжений. Но, сам понимаешь, когда понадобится — им придется уйти. — Вернулись все? — уточняет Сиэль, все-таки приходя в себя и отодвигая фуражку на край стола. — Кроме троих. — Грей вытаскивает из небольшой выемки в столе Сиэля карандаш и задумчиво вертит его в руках. — С ними не срослось, но это все по вине Фиппса. Сам знаешь, он… не очень хорошо себя контролирует. — Мой отдел? — Нет, подчиненные Транси, — отмахивается Грей. — Фиппс сейчас у него, извиняется наверное. — Он сдавленно и сипло смеется, но тут же переводит взгляд на Сиэля и мгновенно становится серьезным. Сиэля не пугает взгляд его светло-серых, почти белесых глаз — уже не пугает. Но насторожиться заставляет. — Расскажи мне лучше, как у вас получилось настолько выпустить дела из-под контроля? Не то, чтобы у вас было много дел, знаешь ли. И все шло почти хорошо до того момента, как из-под воды вынырнула эта здоровенная гранитная глыба. От его мерзкого сочувствующего тона хочется блевать. Сиэль знает, что поднять руку на вышестоящего по званию — это преступление, но с каждой секундой последствия кажутся ему все более ничтожными по сравнению с секундным удовлетворением от боли на этом лице. Сиэль уже очень давно хочет сделать Грею больно. Все было далеко не идеально до того момента, как из-под воды всплыла церковь — взять хотя бы тех странных самоубийц, глотнувших кислоты — той же самой кислоты, как показали результаты экспертизы, лишившей их воды. Но об этом Грею он говорить не собирается. Себастьян, сидящий в дальнем углу комнаты за шахматным столом и наблюдающий за ходом разговора, предупреждающе смотрит на Сиэля, и тот едва заметно наклоняет голову влево. Себастьян выдыхает. — Может быть, мы в вас ошиблись, — качает головой Грей. — Зачем вам наши люди? — переводит тему Сиэль, делая вид, что последней реплики не слышал. — Меры предосторожности, — пожимает плечами Грей. — Ну и к тому же, сам понимаешь… Если это не прекратится, нам придется применить крайние меры. Возможно даже отследить этих мерзких диверсантов. — И как же вы это сделаете? — криво ухмыляется Сиэль. — О, мы найдем обходные пути, — заверяет его Грей, резко вскакивая на ноги. — Ну, что-то я заболтался. Наверное, Фиппс уже вырвал все волосы на голове в знак раскаяния и теперь не знает, чем заняться. Он разворачивается на каблуках, направляясь обратно к двери, и Сиэль наблюдает за ним, мысленно считая время, за которое тот выходит. Кажется, секунды внезапно становятся бесконечными. — Ах да! — кричит Грей из-за почти закрытой двери и возвращается назад стремительным шагом, оставляя новую дорожку грязных следов на белоснежном ковре. — Забыл. Он забирает фуражку со стола Сиэля, на секунду пересекаясь с ним взглядом, и в этом взгляде нет и тени его привычной нахальной улыбки. — Оберфюрер Фантомхайв, — прощается он, выпрямляясь и снова растягивая губы в ухмылке. Грей надевает фуражку, поправляет козырек и еще раз останавливается у самого выхода. — Михаэлис, — кивает он Себастьяну. — Как жизнь? — Могло быть и лучше, генерал Грей, — пожимает плечами Себастьян. Грей закрывает за собой дверь, давясь от хохота, и Сиэль искренне желает ему подавиться насмерть. Следующим посетителем за день в кабинете Сиэля становится Алоис, и уже с порога чувствуется, что он вполне разделяет его настроение. — Ничего не говори, я ненавижу их обоих, — выдает Алоис, захлопывая за собой дверь и едва не ударяя дверной створкой Клода. Если сравнивать Грея и Фиппса, то последний — гораздо более приятный тип, но никто не говорил, что сам по себе он хоть капельку приятен в общении. И если Грей омерзителен, то Фиппс просто пугает. — У меня для тебя кое-что есть. Стул он отпихивает ногой, чтобы не мешался, и тот только чудом не валится на пол. Похоже, Алоис действительно зол. Он забирает у Клода из рук прозрачный пластиковый пакет, внутри которого — смятая, пожелтевшая и кое-где порванная бумажка. Алоис кладет ее на стол перед Сиэлем, и тот тут же аккуратно пододвигает пакет к себе. Бумага, судя по всему, совсем хрупкая и тонкая, потому что через нее просвечивают ровные строчки отчетов со стола. Расплывчатые черные буквы — наверное когда-то черные — теперь едва различимы и кое-где размыты, но Сиэль наклоняется поближе и пытается вчитаться в ровную строку текста. «Ты зас...жил смерть. Отк...сь от капс...л. Присоед...я к ...ам» — Ты заслужил смерть. Откажись от капсул. Присоединяйся к нам, — скучающим тоном озвучивает Алоис, и Сиэль с недоумением отрывает взгляд от надписи. Кто вообще додумался сделать такое — кому в здравом уме придет в голову такая идея? Алоис нетерпеливо складывает руки на груди и вопросительно смотрит на Сиэля, будто бы дожидаясь ответной реплики, но через несколько секунд сдается и вздыхает. — Ладно, помнишь тот инцидент две недели назад? Конечно, помнишь. Сиэль невольно ежится, ощущая кожей отголоски боли. Еще бы он не помнил. — Тогда погибших по всему Лондону была тьма. У одного из них на Сортировке нашли вот это. Лежала в кармане. Сиэль не знает, куда это ведет, но буквально все кричит ему о том, что это связанно с самоубийцами под лестницей. Никто же не может гарантировать, что все люди, погибшие в тот день, стали жертвой случая. Выглядит так, будто кто-то воспользовался ситуацией, чтобы… — Совершить самоубийство, — договаривает вслух Сиэль, и Алоис согласно кивает. Массовое самоубийство. Себастьян начинает собирать вещи еще до того, как Сиэль успевает хоть что-то сказать — достает плащи и шарфы из шкафа, пока Сиэль поднимается с места, подбирая клочок бумаги в прозрачном пакете и аккуратно пряча его во внутренний карман пиджака. — В каком районе он жил? — спрашивает Сиэль, надевая пальто, поданное Себастьяном, и Алоис какое-то мгновение рассеянно смотрит на них, прежде чем ответить. — Хайгейт. Сиэль перекидывает Себастьяну кобуру с пистолетом, и тот ловко хватает ее в воздухе и тут же цепляет на пояс. — Эй, а как же комендантский час? — интересуется Алоис, наблюдая за этими торопливыми сборами. — Надеюсь, ты сейчас не серьезно, — отвечает Сиэль. — Это мои собаки. И я буду указывать, кому и когда следует ходить по улицам. Они с Себастьяном уже стоят у самого выхода, когда Сиэль разворачивается. — Обещаю вернуться не с пустыми руками. Алоис так и остается стоять посреди его кабинета, растерянно глядя на Клода. На улице уже горят красные фонари.

***

Собаки чуют Сиэля издалека, стоит ему только появиться на улице — опускают головы и прижимают уши, подходят ближе, но к ногам не жмутся и вперед не лезут, оставаясь где-то позади. К тому времени, как они с Себастьяном добираются до Хайгейта, за их спинами вышагивает не меньше сотни сторожевых псов. Сиэль замирает перед входом на прямую, идеально ровную улицу, вдоль которой теснятся одинаковые двухэтажные дома из черного гранита, освещенные красными фонарями через каждые пятьдесят метров. Им страшно повезло, что этот район состоит не из закоулков и тупиков. Сиэль чуть заводит руку назад, и один из псов тут же тычется в подставленную ладонь носом. — И что мы будем делать? — интересуется Себастьян, с отстраненным видом поглядывая на свору собак, собравшуюся за их спинами. Сиэль едва заметно кривит губы и чешет пса за ухом, заставляя того наклонить голову и закрыть глаза. На улице сейчас невероятно тихо, и облачка пара, вылетающие из его рта, поднимаются к небу, тут же рассеиваясь в красном освещении улиц. — Знаешь, — задумчиво говорит Сиэль. — Жестокие времена требуют жестоких мер. — Вы уверены? — спрашивает Себастьян, и в его голосе Сиэль не слышит вопросительной интонации. Себастьян уже знает ответ. — У нас же введен режим чрезвычайного положения, — кивает головой Сиэль. — Я его просто оправдываю. Собака послушно ластится к ногам, и Сиэль улыбается. — Взять, — говорит он, и сотня псов срывается с места. Они забегают в дома — по одной, по две, врываются во всегда открытые двери, и постепенно вся улица Хайгейт заполняется криками. Сиэль идет по самому центру улицы, неторопливо вслушиваясь в вопли ужаса и боли, несущиеся из-за каждой двери, изредка заглядывает внутрь распахнутых настежь дверей и подзывает собак к себе. Не здесь. Мимо. Не то. Крики звенят в морозном ночном воздухе, и Сиэль замедляет шаги, чтобы скрип снега под ногами не мешал вслушиваться. В доме почти в самом конце улицы кричит слишком много разных голосов — и, кажется, что-то громко разбивается. К крикам добавляется протяжный скулеж пса. — Это там, — выкрикивает Сиэль, срываясь с места и направляясь к тому дому, но Себастьян оказывается проворнее. Когда до нужного дома остается всего несколько метров, из дверей выбегает человек и бросается в противоположную от них сторону, едва успевая подволакивать неестественно вывернутую ногу. — Убить, — приказывает Сиэль, и стоящие рядом собаки бросаются за ним, нагоняя за несколько секунд. Человек пронзительно кричит, когда они валят его на землю и начинают драть зубами, пытается отбиваться, размахивает руками и ногами, но псы звереют и хватают его за запястья и лодыжки, разрывая сухожилия и выдирая мясо кусками. К тому времени, как Сиэль подходит к двери нужного дома, за которой уже скрылся Себастьян, человек давно мертв. Внутри, судя по звукам, потасовка, и уже на самом пороге Сиэль слышит оглушительный выстрел, звон разбитого стекла и высокий женский визг. Себастьяна он находит в гостиной — весьма убого обставленной, — держащим одной рукой за горло женщину, пытающуюся вырваться — или хотя бы сделать вдох, — а другой направляя пистолет на двух людей, замеревших в углу комнаты. — Это все? — спрашивает Сиэль, перешагивая через осколки разбитой лампочки. — На кухне четвертый. — Себастьян к нему даже не поворачивается, держа на мушке двух людей в углу комнаты. — Уже мертвый, я не успел вовремя. Зато он успел убить собаку. — Плохо, — качает головой Сиэль, хватая за волосы женщину, которую держит Себастьян, и позволяя тому освободить руку. — Бери этих двоих, сейчас будем разбираться. Даже когда Себастьян убирает пистолет в кобуру, они не делают никаких попыток бежать, и скрутить их обоих оказывается легче, чем он ожидал. Возможно, дело еще в том, что на пороге гостиной растянулся огромный пес, поблескивая распахнутой пастью, с которой на светлый пол капает кровь. Но только возможно. Сиэль всматривается в лицо женщины, которую держит, и она напоминает ему ту самоубийцу, которая хлебнула кислоты прямо у него под носом. Дело даже не в том, что она такая же замызганная и напуганная — она тоже напоминает скелет, и кажется, что ее серая кожа вот-вот расползется на лоскуты, обнажая уродливые кости — и ничего больше. Она кажется такой легкой, будто бы у нее и органов нет внутри. Воздух и кости. Если бы Сиэля попросили назвать точную дату, он бы сказал, что она не принимала капсулы уже недели полторы. Вторая женщина выглядит не лучше — ее спутанные волосы лезут в лицо, и большие, широко распахнутые глаза, кажется, в любой момент вылезут из орбит. Она пытается поправить на себе разодранное платье — видимо, постаралась собака, — и нервно сжимает и разжимает пальцы, будто не может остановиться. Третьего человека Сиэль почти не может разглядеть и кивком показывает Себастьяну подвести его ближе к свету. Себастьян толкает его к окну — человек повисает на подоконнике, не удержавшись на ногах, и поднимает взгляд на Сиэля. Это мужчина — молодой, высокий и худой, но не так, как те две женщины, не смертельно. Длинные волосы, выбившиеся из хвоста на затылке, падают ему на лицо — бледное, слишком бледное, Сиэль не видел таких. В свете уличного фонаря он весь кажется ярко-красным. Если он один из них, то кожа должна быть серой и тонкой. Мужчина улыбается, обнажая ряд неровных зубов и поправляя очки на переносице. Он улыбается. — Кто ты такой? — спрашивает Сиэль, и эти слова вылетают изо рта сами по себе. Этот человек не похож на тех, за кем должен наблюдать Сиэль. Он не похож на умирающего. И он другой. — Я человек из плоти. — Мужчина открывает рот, и его голос звучит высоко, но чисто. — Я гниющий труп. Он смеется, пошатываясь, и едва не валится на колени в попытках встать прямо, цепляясь скрюченными пальцами за подоконник. — Я молод. — Он облизывает пересохшие губы. — Я стар. Себастьян за его спиной тянется к пистолету, но Сиэль останавливает его взглядом. Не сейчас. — Я кровь. Я прах. Женщина в руках Сиэля замирает, и он тут же пальцем нащупывает ее пульс. Сердце бьется. Значит, это от страха. — Я женщина. — Он пронзительно смеется, откидывая голову назад. — Я мужчина. — Я живу. — Он смотрит прямо на Сиэля, едва заметно подаваясь вперед. — Я умираю. Себастьян хватает его за горло быстрее, чем он успевает сделать шаг вперед, навстречу Сиэлю, и мужчина мерзко хохочет, хватаясь руками за пальцы Себастьяна, и окончательно перестает опираться ногами о пол, повисая в его хватке. — Смотри не убей его, — говорит Сиэль, пытаясь унять внезапно сильнее забившееся сердце. — Забираем их с собой, я обещал кое-кому подарки. Мужчина в руках Себастьяна смеется и извивается, когда тот подпихивает его коленом. — За этим следи особенно. На выходе Сиэль заглядывает на кухню, где рядом с раковиной лежит лицом вниз тело мужчины, смотреть на которое Сиэль даже не хочет, а под столом в луже крови среди осколков валяется труп собаки . Выходя на морозный воздух, Сиэль свистом подзывает к себе собак и за шею толкает женщину вперед, в центр своры. Она визжит из последних сил, пытаясь сжаться и закрыть голову руками, но собаки только рычат, окружая ее плотным кольцом. — Этого поведешь так, — говорит Сиэль Себастьяну. Он же обещал вернуться не с пустыми руками — было бы обидно потерять самый ценный подарок по дороге.

***

В работе Алоис внимателен к каждой мелочи, поэтому он внимательно обходит пленника со всех сторон, потягивая за узлы и проверяя, хорошо ли закреплены руки и ноги. — Не больно? — участливо интересуется он, дергая пальцем за узел, и его пленник только усмехается, роняя голову на плечо. Алоис доволен подготовкой. — Пошевеливайся уже, — ворчит Сиэль, прислонившись к противоположной стене и скрестив руки на груди. — Я обычно никому не разрешаю смотреть на то, как я работаю, — объясняет Алоис, подвязывая рукава рубашки кожаными ремешками, чтобы не мешали. — Так что прояви благодарность и заткнись. Сиэль издает какой-то звук, который, видимо, должен отражать его крайнее недовольство, но больше ничего не говорит. Алоис ему искренне благодарен. — Ну что, — говорит он, вплотную подходя к пленнику, и, приподняв его голову, смотрит в глаза с учтивой улыбкой. — Познакомимся? Меня зовут Алоис Транси, а вон тот невоспитанный молодой человек — Сиэль Фантомхайв. А кто у нас будешь ты? — Я человек из плоти, — шепчет пленник. — Я гниющий труп. Я… — Да-да, — кивает Алоис, резко мотая его голову в сторону. — Ничего нового. Еще раз. Кто ты? — Я человек из плоти… Алоис вздыхает, подбирая со столика, приставленного поближе, небольшой аккуратный нож. — Еще раз? — миролюбиво предлагает он. — Я человек из… Алоис делает надрез на его голом животе, вгоняя нож достаточно глубоко, чтобы кровь заструилась по коже, но недостаточно, чтобы игра закончилась слишком быстро — в таких вещах всегда нужно знать меру. — Я гниющий труп. Алоис рисует рядом еще одну такую же царапину, но у пленника даже не сбивается дыхание, когда он продолжает свою заезженную мантру. В ней десять предложений — и десять ровных порезов украшают его живот, заливая пах и ноги тонкими струйками крови. Красиво, но чего-то не хватает. Как минимум криков. Алоис снимает с крюка плеть и осторожно обходит пленника, чтобы подойти к нему с другой стороны. Примериваясь для удара, он выбирает место, где кожа наиболее тонкая и чувствительная — хотя его жертва, кажется, вся нежная и хрупкая. Алоису нравится сегодняшняя игра. Плеть с щелчком обрушивается на спину пленника, оставляя на коже красную полосу, но, вопреки ожиданиям, в пыточной все еще тихо. Уже интересно. Алоис колотит его изо всей силы, рассекая плетью воздух и тонкую белую кожу, раскрашивая ее кровавыми подтеками. Пленник не говорит ни слова — и, кажется, смеется. — Тебе весело? — интересуется Алоис, на мгновение останавливаясь и снова подходя к с другой стороны, чтобы видеть лицо. Плеть, волочащаяся за ним по полу, оставляет за собой тонкие кровавые следы. — Еще, — хрипит пленник, растягивая тонкие губы в улыбке. — Да. Вай. Алоис замахивается и хлещет его по груди, украшая кожу еще одной кровавой полосой. Пленник подается вперед, до хруста выворачивая запястья, и вытягивает шею, чтобы оказаться ближе к Алоису. — Еще. Алоис дергается, как от пощечины, и все равно бьет. Пленник хохочет, как сумасшедший, подаваясь вперед, вытягивает шею и клацает зубами на каждом слоге-выдохе. — Дай. Дай. Дай. Алоис с отвращением отбрасывает плеть в сторону, утирая со лба выступивший пот. — Давно не видел такого рвения, — говорит он, вынимая с нижней полки столика кусачки. — Ноги или руки? Он поворачивается к Сиэлю, которому, кажется, ничуть не весело, и снова возвращается к пленнику — который, наоборот, наслаждается процессом на полную. — Я не боюсь боли, — хрипло смеется он, когда Алоис отрезает ему мизинец на левой ноге. — Мне все равно. Дай, дай еще, мне все равно. — А ты, оказывается, еще слова знаешь, — замечает Алоис, отрезая еще палец и, не получив никакой ответной реакции кроме смеха, откидывает кусачки в сторону. Грохот металла о бетонный пол заставляет всех вздрогнуть. Это перестает быть веселым — более того, теперь и Алоису совершенно не весело. Он страшно зол. — Я предлагаю его немного поджарить, — говорит он, поднимая со столика зажигалку. — Всегда весело смотреть, как они горят. — Позвольте мне, — прерывают его, и Алоис с удивлением смотрит на Себастьяна, снимающего пиджак и закатывающего рукава черной форменной рубашки. Судя по лицу Сиэля, удивлен он не меньше. Алоис пожимает плечами и уступает ему место, занимая первый ряд в партере, чтобы лучше видеть происходящее. Всегда приятно смотреть, как другие выполняют твою работу — в частности, ее самую неприятную часть. А еще приятно смотреть, как другие лажают, пытаясь твою работу выполнить. Себастьян подходит к пленнику абсолютно спокойно и расслабленно, стоит возле него несколько секунд, пока тот не переводит дыхание. Себастьян берет его за подбородок — едва касаясь, — и заставляет взглянуть на себя. Пленник на мгновение замирает. — Это ты схватил меня тогда в доме? — спрашивает он, глядя куда-то сквозь Себастьяна. — С меня сняли очки и я ничего не вижу, но я узнал тебя по запаху. Себастьян улыбается, когда кладет руку ему на голову, несколько раз проводит рукой по блестящим рыжим волосам — и так же, не прекращая улыбаться, сгребает волосы на затылке в кулак и резко тянет назад. Алоис не выдерживает и хохочет, сложившись пополам, когда с головы пленника соскальзывает парик, обнажая изуродованный белыми шрамами череп с торчащими кое-где редкими прядями тонких волос. Ему определенно нравится то, как Себастьян выполняет его работу. — Нет, не надо, не смотри, — просит пленник и пытается отвернуться. — Ах вот как, — понимающе кивает Себастьян и, взглядом попросив разрешения у Алоиса, поднимает со столика скальпель. — Я думаю, что к этой прическе подошло бы другое лицо. Он делает надрез на коже по контуру лица, и острый скальпель вспарывает кожу, оставляя за собой багровый, сочащийся кровью след. Пленник открывает рот и высоко, пронзительно визжит, когда Себастьян обводит его лицо скальпелем почти полностью. Алоис мысленно ставит ему шесть баллов за аккуратность и девять — за артистизм. Сиэль фыркает, прислоняя затылок к холодной стене. — Пожалуйста, не надо, нет, только не лицо, хватит, хватит-хватит, пожалуйста… — хнычет пленник, пытаясь вжать голову в плечи и зажмуриваясь. — Кто ты такой? — спрашивает Себастьян, вытирая скальпель о рукав черной рубашки. — Меня зовут Грелль. Грелль. — Он всхлипывает, заикаясь и давясь собственной слюной. — Откуда ты? — Из тех мест, куда вы попасть не можете. — Грелль мотает головой, и странное подобие улыбки снова появляется на его лице. — Тогда как ты попал сюда? — продолжает допрос Себастьян. — У меня есть свои пути. Он, кажется, совсем быстро успокаивается, словно забыв, что только пару мгновений назад умолял прекратить. — Что ты делал в Хайгейте? — О. — И вот теперь он точно улыбается. — Люди не знали о смерти, и я показал ее им. — Зачем ты это делаешь? — вмешивается Сиэль. Грелль смеется уже вслух. — Разве непонятно? Смерть — это прекрасно. Алоис бьет его наотмашь по лицу, размазывая кровь, натекшую с порезов, сделанных Себастьяном, и Грелль едва слышно скулит. — Откуда ты пришел? — спрашивает Алоис. — Я же уже сказал, вы не можете… — Я кое-что точно могу, — говорит Алоис, отбирая у Себастьяна скальпель и заставляя его потесниться. — Я могу отрезать твое лицо и повесить напротив тебя зеркало, чтобы ты мог вечно наслаждаться своей красотой. Пока смерть не разлучит вас. Грелль тянет одну ноту, качаясь из сторону в сторону, пока, наконец, не застывает на месте. — Я оттуда, где вы жить не можете, — выкрикивает он. — Вы умираете там, ха-ха-ха. Умираете! — он начинает истерично хохотать, и слезы, текущие из его глаз, смешиваются с кровью, размазанной по лицу. — Вы так боитесь умирать. Вы не ходите под землю, потому что там раз! — и все. Смерть. Алоис бросает взгляд на Сиэля, которому теперь абсолютно точно не весело. Этого не может быть. — Где именно? — спрашивает Сиэль, и Грелль качает головой все быстрее и быстрее, словно в трансе. Алоис знает, как такое лечить — поэтому приставляет лезвие к уголку губ Грелля, схватив его свободной рукой за подбородок, и делает лаконичный аккуратный разрез. Грелль кричит во всю мощь легких. — Хватит! Хватит! Хватит! — верещит он, и Алоис бьет его по лицу еще раз. — Где именно? — повторяет он вопрос. — Огромные туннели под землей, — кричит Грелль. — Везде, повсюду, огромная сетка! И вам туда ни за что не попасть. Вы умираете под землей! — Ну, не все, — говорит Сиэль, устало потирая виски. Судя по его лицу, он зол чуть сильнее, чем обычно, что значит просто катастрофический уровень. Алоис предложил бы ему сейчас плеть для снятия стресса. — И как он пришел оттуда, скажите мне, если все забетонировано? — интересуется Сиэль, обводя присутствующих взглядом. — Все забетонировано. Как, как он смог пробраться? Грелль только хрипло смеется, выплевывая кровь из раны на пол. — Ну, мы можем всегда попытаться заставить его говорить, — пожимает плечами Алоис, подбирая валяющиеся в стороне окровавленные кусачки. — Перейдем сразу к зубам? Грелль плачет и бьется в истерике, и все, чего от него удается добиться, это слово «Виктория». Он повторяет его снова и снова, то громко, то снова тихо, пока наконец не замолкает и не обмякает, уронив голову на грудь. Когда Алоис пытается заглянуть ему в лицо, то видит, что его глаза закрыты, а губы едва заметно шевелятся. — Я человек из плоти, — чуть слышно, на самом выдохе произносит Грелль, и Алоис с отвращением убирает от него руки. — Что это вообще значит? — спрашивает он, разворачиваясь к Сиэлю. — Он что, намекает на то, что Виктория их впускает? Абсурд, сам знаешь. — Он имеет в виду не это, — наконец вмешивается в разговор Клод, и все оборачиваются на него. — Он говорит о другой Виктории. — Мемориал? — подхватывает Сиэль, и они с Себастьяном переглядываются. — Именно он, — кивает Клод, и Алоис с ним, в общем-то, согласен. Услышав имя «Виктория», он подумает в первую очередь о королеве, а во вторую — об этом мемориале. — Хорошо, но как он вышел незамеченным? — поднимает вполне справедливый вопрос Себастьян. — Днем там всегда люди, а вечером — сторожевые псы. — Если бы вы… — хрипит позади них Грелль, и Алоис шумно вдыхает воздух от смеси раздражения и испуга. Он все еще может разговаривать. — Если бы вы не были так заняты своими полуденными таблетками, то, может, и видели бы дальше своего носа. Алоис бьет Грелля в челюсть безо всякого предупреждения и слышит, как что-то оглушительно щелкает. — Не смотри на меня так, — говорит он Сиэлю, потирая ушибленные костяшки пальцев и разминая запястье. — Ты сам хотел это сделать. Грелль затихает, окончательно повисая на веревках — его залитое кровью лицо и тело почти полностью окрашено в красный цвет. Алоис совершенно не знает, что делать с результатами сегодняшнего допроса.

***

Когда они возвращаются в Белгравию, Сиэля так и тянет повернуть направо, к дому, но чувство долга не позволяет малодушно бросать задание. Очень жаль, Сиэль себя за это самую малость ненавидит. Нужный дом сразу бросается в глаза — каждый раз, когда Сиэль проходил мимо него раньше, то невольно поворачивал голову. От остальных оно не отличается ни размером, ни формой — такой же гранитный куб, четыре окна и дверь, но цвет — снежно-белый — всегда создает ощущение провала между черными глыбами соседних домов. Его пустые окна без стекол и дверной проем без двери, делающие конструкцию будто бы незаконченной, отчего-то всегда пугают. Сиэль не любит этот дом. Они заходят внутрь безо всяких проблем, потому что никому не придет в голову вообще заходить туда — что за глупое желание? Здесь внутри — все белое, нежилое и напоказ. Сиэль бросает беглый взгляд на табличку с именем «Альберт», висящую справа от входа, прежде чем зайти внутрь. Сиэль помнит, что так выглядел его дом до того, как он переделал его под свой вкус, и поначалу ему становится неуютно — и белая мебель, кажущаяся ненастоящей — муляжом, подделкой — только усиливает это странное, тяжелое ощущение. — Напомните мне, что мы ищем? — уточняет Себастьян, оглядываясь вокруг абсолютно белого пространства. — Что угодно, напоминающее дверь. Проход. Люк. Что угодно, — говорит Сиэль, раскрывая дверцы кухонной тумбы и заглядывая внутрь. Себастьян согласно кивает и приступает к осмотру гостиной — Сиэль слышит, как он отодвигает мебель, чтобы проверить пол. На кухне совершенно пусто — ничего, что бы он мог заметить. Сиэль выходит в коридор и распахивает дверцы гардероба. Тоже пусто. Возможно, вчетвером искать было бы гораздо проще, но, если бы они сорвались все вместе из Управления в такой час, это выглядело бы более, чем подозрительно. — Ты ведь красовался там, на допросе, — говорит Сиэль, закрывая гардероб и оглядываясь в поисках еще чего-нибудь, что можно поднять или открыть. Себастьян смеется откуда-то из гостиной. — Ну ведь я помог нам узнать нужную информацию, верно? — говорит он и, судя по резкому грохоту, отодвигает диван к стене. — Но ты красовался, — парирует Сиэль, на всякий случай заглядывая под дверной коврик и выглядывая на улицу через дверной проем. На улице никого. — Разве что совсем немного. Сиэль может представить, как он сейчас улыбается. — Нашел что-нибудь? — спрашивает он, и Себастьян выходит в коридор, отряхивая ладони друг о друга. — Ничего. Полагаю, тут тоже пусто? — Да, — кивает Сиэль, оглядываясь вокруг. Должно же быть что-то еще, что они могли упустить. Что-то настолько очевидное, что об этом мгновенно забываешь. Они с Себастьяном поворачивают головы в сторону лестницы почти одновременно. — Разберись, — говорит Сиэль, и Себастьян в несколько секунд одним нехитрым движением снимает с крепежей первую ступеньку. — Следующую тоже. Себастьян выламывает шесть первых ступеней, и в полом пространстве под лестницей Сиэль замечает лежащую на полу белую деревянную пластинку. Себастьян тянется вперед, сдвигая ее с места, и черный провал, который за ней оказывается, посреди идеальной белизны кажется просто чудовищным и пугающим. У Сиэля почему-то кровь стынет в жилах. Он протискивается мимо Себастьяна, едва не ударяясь головой о каркас лестницы, и наклоняется ниже, заглядывая в черную дыру. Из нее веет сыростью и затхлостью, и Сиэль кашляет. Из темного провала ему отвечает эхо. Сиэль достает из кармана пальто зажигалку и пытается осветить хоть немного пространства, и взгляд выхватывает из только едва рассеивающейся с самого верха темноты край вертикальной лестницы из тонкого, ржавого металла. — Вот так он сюда и попадал, — говорит Себастьян, помогая Сиэлю выбраться и снова закрывая провал. — Или они. — Сиэль отряхивается от пыли и убирает зажигалку обратно в карман. — Идем, нужно вернуться в Управление и придумать, что делать дальше. Не полезем же мы туда вдвоем. — Разумное решение, — улыбается Себастьян, выходя на улицу и щурясь от мелкого снега, летящего прямо в глаза. Сиэль поднимает воротник повыше, пытаясь спрятаться от пронизывающего ветра, и всю дорогу думает о том, что же им делать дальше. Он понятие не имеет, как следует поступить, но в том, что сюда не стоит вмешивать никого из Букингемского дворца, уверен на все сто процентов. На пятый этаж они поднимаются за какие-то жалкие мгновения, и Сиэль распахивает дверь кабинета Алоиса так сильно, что та ударяется о стену. — Добро пожаловать обратно, оберфюрер Фантомхайв, — говорит Грей, складывая руки перед собой на стол и растягивая губы в улыбке. Сиэль замирает на пороге, чувствуя, как Себастьян кладет руку ему на плечо и тянет назад. — А мы тут уже побеседовали с оберфюрером Транси и его ассистентом. Алоис, стоящий перед столом на коленях с заведенными за спину руками, зло сверкает глазами, но молчит. Царапина на его скуле и разорванные на колене брюки, через которые ясно проглядывается ссадина, дают понять, что молчит он не без причины. Клод, стоящий рядом с ним в такой же позе и красующийся рассеченной бровью и поломанными очками, бросает предупреждающий взгляд на полицейских, замерших по обе стороны от входа. Сиэль не делает больше ни шага. — Вы же не думали, что скроете все это от меня? — интересуется Грей, делая вид, что крайне заинтересован состоянием своих ногтей. — Что здесь происходит? — задает вполне закономерный вопрос Сиэль, стараясь взять себя в руки и звучать как можно более хладнокровно. — До нас дошли слухи о ваших развлечениях в Хайгейте, оберфюрер Фантомхайв. И о маленьких секретах вашего отдела. Таких, знаете, крошечных, худеньких… Он достает из-под стола рыжий парик и задумчиво пристраивает на своей руке, вглядываясь в воображаемое лицо. — Да как вы вообще… — Все очень просто. — Грей швыряет парик назад через плечо и поворачивается к Сиэлю. — Ваш новый руководитель лаборатории — очень умный и ответственный человек, чтобы вы знали. К тому же, он очень серьезно воспринял приказ докладывать все о подозрительном поведении коллег. Думаю, стоит повысить его в звании. Грей жестом показывает полицейским заковать в наручники Сиэля и Себастьяна, и те стоят неподвижно, пока им заводят руки за спину и долго возятся, прежде чем удается застегнуть наручники на запястьях. — Посидите под домашним арестом до тех пор, пока мы не разберемся с этой небольшой насущной проблемой, — говорит Грей, поднимаясь из-за стола и разминая затекшую шею. — А ваш суд назначим на… не знаю, середину февраля? Думаю, к тому времени мы успеем не только закрыть это дело, но еще и снести ту уродливую церковь, которая портит вид в Гайд-парке. — Нельзя ли обойтись без этих унизительных наручников? — интересуется Сиэль, потому что больше ничего сказать в данной ситуации не может. — Ох, Сиэль, — качает головой Грей. — Унизительно смотреть на вас, — он переводит взгляд на Алоиса, все еще стоящего на коленях перед столом, — и понимать, как же я ошибался. Королева будет очень, очень разочарована. Уведите их. Когда их ведут по лестнице вниз под конвоем, Сиэль внезапно со всей ясностью осознает, что они совершили настолько большую ошибку, что исправить ее полностью уже не будет никакой возможности. Почему-то только мысль о том, что Себастьяна все еще ведут рядом, странно успокаивает. В этой ситуации паника — плохой помощник.

***

— Ублюдки, — шипит сквозь зубы Алоис, когда Клод подносит к ссадине на его колене ватный диск, смоченный антисептиком. — Ненавижу их, как же ненавижу. Он вцепляется руками в простынь, прикусывая губу, когда антисептик соприкасается с раной — больше не потому, что больно, а потому что изнутри клокочет и требует выхода наружу злость. Вполне, впрочем, объяснимая. Клод странно выглядит вот так, без очков — они безнадежно разбиты, а запасная пара лежит где-то слишком далеко, чтобы ее искать. Алоис старается отвлечься хотя бы на боль. — Мы должны бежать, — говорит он, и Клод замирает, поднимая взгляд. Он стоит перед ним на коленях, и почему-то в этот момент, глядя в его глаза, Алоис полностью осознает, что это почти конец. Это больше не похоже на то, что они привыкли делать, не похоже на то, что они когда-либо себе представляли. Это не люди, отказывающиеся пить таблетки, и не редкие идиоты, пытающиеся идти против устоявшейся системы. Это настоящая катастрофа, от которой деться больше некуда. Они оступились — и им придется за это ответить. — Мы не можем вот так сидеть и ничего не делать, — впадает в панику Алоис, а Клод продолжает с невозмутимым лицом обрабатывать его рану. Как он вообще может всегда вот так, словно никогда и ни о чем не беспокоится? — Я не хочу умирать, — шепчет Алоис, и вдруг понимает, что эти слова обещал себе больше никогда не говорить. Ватный диск, порозовевший от крови, летит на прикроватную тумбочку. Когда теплые губы Клода мягко, совсем невесомо касаются пострадавшего колена, Алоис застывает на месте, и его сердце сбивается с ритма. Клод поднимается на ноги и поднимает с кровати еще один ватный диск. Его пальцы, касающиеся лица Алоиса, пока он обрабатывает скулу, кажутся непривычно теплыми. — Сколько нам осталось? — спрашивает он, отводя руки Клода от своего лица. У него все еще висок залит кровью — Алоис замечает это только сейчас. Клод не отвечает и отходит к окну, глядя через полупрозрачные занавески на улицу — Алоис и не ожидает от него ответа, потому что сам может примерно подсчитать. Отведенное время, казавшееся бесконечным, тает на глазах. — Мы должны бежать, — внезапно отзывается Клод, и Алоис дергается. — Но они выставили возле дома охрану. Двое у входа и еще двое в конце улицы. — Убьем их? — пожимает плечами Алоис, и Клод качает головой. — Их поставили здесь Фиппс и Грей, это полицейские из тех, кого они взяли в свои патрули. Если их убить, они сразу узнают об этом. — Черт, — ругается сквозь зубы Алоис, поднимаясь с кровати и заглядывая под нее. — Так значит, сделаем так, чтобы они просто вырубились. Он вытаскивает из-под кровати небольшой ящик, и для того, чтобы его открыть, приходится порядочное время повозиться. Внутри всего несколько пистолетов — но они самые любимые, и Алоис с восторгом достает увесистый экземпляр, который выглядит чуть иначе, чем остальные. В ящике приходится еще порыться, прежде чем он извлекает на свет целую связку крохотных дротиков, почти игл, аккуратно держа пальцами за связывающую их ленту. — Одолжил в питомнике, — объясняет он, заряжая оружие. — Не думал, что мне когда-нибудь такое пригодится. Это я тоже возьму. Он вынимает из ящика небольшой пистолет на восемь патронов и вынимает из-под подушки на кровати любимый кольт. — Ножи… Ты видел ножи? — спрашивает он, зарываясь в ящик и лихорадочно перерывая его содержимое. Клод подходит к нему и молча забирает из рук оружие, заряженное дротиками, взвешивает его в ладони. Теперь Алоис смотрит на него снизу вверх — и думает о том, что смотрел так всегда. Как побитый пес. — Клод. — Алоис догоняет его уже внизу, почти у самого выхода, в коридоре, и тянет за рукав, заставляя обернуться. — Да? — спрашивает он, и у Алоиса перехватывает дыхание. — Я не хочу умирать. Алоис тянет его на себя, заставляя наклониться, цепляется пальцами за ткань уже надетого пальто и сам подается вперед. Когда их губы соприкасаются, Алоис чувствует знакомое тепло — такое же, как от рук, стирающих кровь с его лица или коленей, от рук, которые до боли сжимают горло, когда хочется сделать это самому и так, чтобы навсегда. Алоис очень много знает о смерти, иногда даже ищет ее, расхаживая по самому краю лезвия над пропастью, но каждый раз тянется к теплу, способному от этой самой смерти уберечь. Когда Клод зарывается свободной от пистолета рукой в его волосы, Алоис едва не отстраняется, потому что ему внезапно становится страшно. Губы Клода — теплые, как и его руки. Алоис выдыхает в поцелуй, снимая пистолет с предохранителя, и отстраняется, глядя Клоду в глаза. Он не хочет умирать и обещает себе, что этого не случится — не сейчас. У них еще осталось немного времени.

***

В гостиной повисает тишина, и Сиэль смотрит перед собой, не мигая. На шахматной доске на столике перед ним вразброс стоят черные и белые фигуры, и на мгновение Сиэль вообще забывает, что за партию они разыгрывают. Ходы запланированные и уже совершенные — все странным образом смешивается в сознании. Сиэль медленно закрывает глаза — а когда открывает их, Себастьян уже делает следующий ход. Конь на e-6. Сиэль отчаянно пытается продумать ответный ход, но его не покидают мысли о том, что он в ловушке. Так, собственно, и есть. Ему остается только обороняться и просто постараться… Постараться не умереть? Раньше отведенного срока. Он тянет руку к пешке, но одергивает ее. Нет, он все делает неправильно. Ферзь на e-7. Сиэль не знает, с какого времени начал сомневаться в себе и в собственных решениях, но эта пугающая тенденция его абсолютно точно не устраивает. Они снова застывают друг напротив друга, сидя в креслах и почти полностью копируя положение рук и ног — и это совершенно не удивляет. Сиэлю нравится, что хоть что-то в его жизни имеет постоянство. То, как распахивается дверь и кто-то вбегает в коридор, он прекрасно слышит, но предпочитает даже не шевелиться. Сиэлю все равно. Но следующий ход Себастьяна он все равно пропускает. — Сиэль, — слышится от двери гостиной, и он медленно поворачивается. Алоис опирается рукой о дверной косяк и тяжело дышит, будто бы ему пришлось бежать — судя по пистолету, зажатому в другой руке, так и есть. В коридоре, судя по звукам, Клод закрывает за собой дверь. — Сиэль, собирайся. — Куда это? — интересуется Сиэль, бросая взгляд на доску и задумываясь над следующим ходом. Пожалуй, пешку все-таки стоит включить в игру. Пешка на e-6, Себастьян остается без коня. — Что значит — куда? — как-то совершенно растерянно спрашивает Алоис. — Мы вырубили полицейских из патруля, идем, нужно бежать. — Куда бежать? — отзывается Сиэль, внимательно наблюдая за тем, как рука Себастьяна замирает над шахматной доской. Он тоже ищет единственно верный ход — Сиэль может понять это по выражению лица, по сведенным к переносице бровям и поджатым губам. — Мы… Мы должны. — Алоис снова начинает задыхаться. — Нам больше некуда бежать, — говорит Сиэль, наблюдая за тем, как фигуры на доске меняют свое положение. Слон на g-6. Король в опасности. — Ты предлагаешь сидеть на месте и ждать? — спрашивает Алоис, и Сиэль задумчиво кивает. Сидеть на месте, совершенно верно. Король на d-8, остается только обороняться. — Да ни за что на свете. Сиэль оборачивается на него и едва заметно дергается, когда видит, что Алоис стоит к нему ближе, чем он предполагал. На его лице все еще красуется царапина. В глаза Алоису он смотреть не хочет. — Эти идиоты никогда не были под землей, их ждет просто катастрофический провал. Они не знают, сколько там людей и что они могут. Они не могут просчитать их следующего шага — а мы у них все как на ладони. А если им и удастся выбраться оттуда живыми, то мы все равно умрем. И это просто гребаная катастрофа, ты не понимаешь? Алоис хватает его за рукав, и Сиэль не выдерживает. Он поднимается на ноги и бьет его под ребра, осторожно придерживая рукой за плечо и не давая упасть. Алоис резко выдыхает от боли и корчится, прижимая руки к тому месту, куда пришелся удар. Сиэль, может быть, немного переборщил, поэтому, когда Алоис бьет его в челюсть, он почти понимает причину этого удара. Он хватает Алоиса за воротник рубашки и толкает назад, свалив по пути столик со стеклянной вазой. Алоис замирает, когда его спина ударяется об стену, и смотрит в глаза Сиэля с каким-то отстраненным видом, будто находится вовсе не здесь. — Ты понимаешь, что мы и так должны умереть? — спрашивает Сиэль, хорошенько встряхивая Алоиса за воротник и не чувствуя никакого сопротивления. — Мы с тобой, ты и я, мы обречены умереть раньше, чем могли бы. Это — та цена, которую мы должны заплатить. Алоис все еще присутствует тут только номинально, и у Сиэля опускаются руки — во всех смыслах слова. Алоис, лишившийся поддержки, сползает по стене и садится на пол, неловко вывернув ноги. — Я думал, мы давно с этим смирились. — Сиэль делает два шага назад. — По крайней мере, я уже давно. Он возвращается обратно в кресло, аккуратно обходя осколки разбившейся вазы, и нависает над доской, обдумывая следующий ход. — Я просто представлял это себе немного иначе, — слышит он тихий голос Алоиса. — Мы ведь хотели дожить до конца отведенного нам срока. Было бы грустно заканчивать все… вот так. Сиэль слышит, как он поднимается на ноги. Слон на шахматной доске переместился на f-4. Сиэль переставляет пешку на b-5. — Куда ты предлагаешь бежать? — спрашивает он и сам замирает от собственных слов. — Нам остается бежать только вниз, — внезапно говорит Себастьян, и Сиэль дергается, как от недавнего удара. — Ты спятил? — говорит он, и это больше похоже на утверждение, чем на вопрос. — У Грея и Фиппса есть все шансы сдохнуть там, внизу, и это при том, что они набрали себе пару десятков человек. Почему мы должны быть исключением? — Потому что у нас есть проводник. Сиэль и Себастьян поворачивают головы синхронно и смотрят в упор на Алоиса, который стоит возле стены, опираясь на нее. Смысл сказанного начинает доходить до Сиэля, кажется, спустя несколько мучительных минут, хотя на самом деле проходит только пара секунд. — Он не мертв? — Нет, — качает головой Алоис. — Грей приказал увести его в карцер — может, надеялся выбить из него что-то. Мы ведь ничего ему не сказали. — Ты думаешь, он все еще жив? — вопросительно приподнимает бровь Сиэль. — Есть такая возможность. — И ты думаешь, что, если он будет с нами, под землей нас не тронут? — Я не могу ничего гарантировать, — качает головой Алоис. — И никто не может. Но это единственное, что нам остается. Сиэль закрывает глаза руками и чувствует под пальцами тепло кожи и холод лакированной повязки. — То есть, ты предлагаешь просто взять и зайти в здание Управления через парадный вход, вынести оттуда пленника и так же уйти? Это даже звучит просто до отвращения абсурдно. Поэтому ответ Алоиса заставляет его испытать резкое желание закрыть уши руками и притвориться, будто он этого не слышал. — Почему бы и нет. Переглядываясь с Себастьяном, Сиэль уже знает, что согласен на эту опасную и откровенно идиотскую затею. Ему и правда было бы обидно заканчивать все вот так. Раньше срока.

***

Они и правда это делают. Это происходит на полном серьезе. Сиэль просто поверить не может. Более того, для того, чтобы добраться до здания Управления, они берут машину, и это кажется просто вершиной наглости. Кажется, какой-то из патрульных, случайно увидевших их машину, останавливается и отдает честь. — Они не в курсе? — спрашивает Сиэль, вцепляясь в сидение одной рукой, а другой хватаясь за рукав Себастьяна. — Грей не любит рассказывать про свои провалы, — отзывается Клод, поворачивая руль и заставляя Сиэля завалиться на правую сторону, больно ударившись о плечо Себастьяна. — А мы, судя по всему, его самый большой провал за последнее время. — Ты без очков, — замечает вслух Сиэль, потирая ушибленную скулу. — Ты хоть что-нибудь видишь на дороге? Клод молча вжимает в пол педаль газа. Какой же абсурд. В само здание управления они входят так же решительно и без лишних размышлений, и Сиэль начинает понимать всю гениальную простоту ситуации. Они просто делают то, что делали бы и обычно — и никто ничего не заподозрит. Если, конечно, они не будут задерживаться слишком долго. Кроме того, в холле почти никого нет, и это им только на руку. Для того, чтобы попасть в карцер, много времени и не нужно — почти бесполезное ответвление коридора на первом этаже, которое почти никогда не используется. Почти. Сиэль ежится будто бы от холода, вспоминая недавние события. Сейчас об этом не хочется думать совершенно. В карцере полумрак и тишина, и поначалу Сиэлю кажется, что там совсем пусто, но потом в самой крайней камере, в конце небольшого прохода, он замечает чей-то силуэт. Человек лежит на полу, подтянув колени к подбородку и закрыв лицо ладонями. Длинные клочья волос, кое-где торчащие из его покрытой шрамами макушки, местами подпалены — а еще Сиэль чувствует явный запах гари. У Грея свои методы допроса. Грелль, кажется, совсем не шевелится. Себастьян легко вскрывает замок камеры, довольно примитивный по сути своей, и дверь со скрипом открывается. Грелль даже не дергается от этого звука — Сиэль вообще сомневается, что он дышит. Алоис, прислонившийся к соседней пустой камере, жестом просит поторопиться. Себастьян со вздохом снимает с себя пальто и, укрыв им Грелля, поднимает его на руки, осторожно, будто боится сломать. Грелль никак не реагирует, но его мышцы расслабляются и руки безвольно повисают вдоль тела, открывая обожженное лицо и запекшуюся кровь вокруг глаз. Шрамы, оставленные Себастьяном вокруг лица, создают ощущение, что Грелль просто надел до ужаса пугающую маску. — Он еще жив, — констатирует Себастьян, и Сиэль не рискует приблизиться и проверить. Грей работает слишком грязно. — Тогда давайте убираться отсюда, — поторапливает их Клод. Себастьян подхватывает Грелля под колени, чтобы удобнее было нести, и тот делает слабый, но все-таки вдох от резкого движения. Сиэль думает, что им сказочно повезло в некотором смысле этого слова. В отличие от Грелля. Алоис запирает камеру, и они уже готовятся уходить, когда Сиэль замечает на пороге чей-то силуэт — силуэт, направляющий на них пистолет. И ему очень, очень жаль. — Что здесь происходит? — спрашивает Лиззи, делая шаг вперед и снимая пистолет с предохранителя. Несмотря на то, что за Сиэлем еще четверо человек, смотрит она только на него. И держит под прицелом только его. — Старший лейтенант Мидфорд, вы сейчас совершаете преступление против собственного командования. — Сиэль нервно сглатывает, потому что от этих слов пересыхает в горле. Это не то, что он хочет ей сказать. — Лейтенант Мидфорд, — говорит Лиззи, и Сиэль неосознанно делает полшага назад. — Меня же понизили. Мне теперь совсем нечего терять. — Лиззи, — почти умоляет Сиэль, глядя на то, как по ее щекам текут слезы. Пистолет в ее вытянутых руках дрожит, и пальцы нервно давят на курок. Пока что совсем слегка. — Ты ведь убил его, — говорит она, и ее голос дрожит тоже. — Зачем ты это сделал, скажи мне? Она подается вперед и замирает. Сиэль, кажется, забывает как дышать. — Я просто хотел… — говорит он, и Лиззи нервно растягивает губы в улыбке, как-то надрывно всхлипывая. — Защитить меня? — спрашивает она таким издевательским тоном, какого от нее Сиэль не слышал никогда в жизни. — Хватит меня защищать. Мне это не нужно. Я уже большая девочка. — Она делает шаг вперед и переводит взгляд на пистолет. — И игрушки у меня уже совсем другие. Сиэль не знает, что ей на это сказать и надо ли что-то говорить, потому что в этот раз он действительно виноват. Только он. Лиззи еще раз всхлипывает и больше не может держаться, и Сиэль едва успевает подхватить ее, когда у нее подкашиваются ноги. Пистолет летит на пол с оглушительным грохотом. Она вцепляется ему в плечи, сминает пальцами ткань и утыкается в воротник пальто, приглушенно рыдая и всхлипывая. Сиэль не очень уверен, что может себе это позволить, но гладит ее по растрепанным волосам, пытаясь унять колотящееся сердце. — Это тебя всегда надо было защищать, Сиэль, — говорит она ему сквозь слезы. Сиэль не хочет этого слушать. — Лиззи, — он тихо зовет ее по имени, когда она немного успокаивается и затихает в его объятиях, и только изредка приглушенно всхлипывает. — Лиззи, скажи мне, где сейчас Грей и Фиппс? Это правда очень важно. Она поднимает на него взгляд, и Сиэль смотрит на ее покрасневшее, зареванное лицо — и может думать только о том, что он всегда говорит и делает все не так. — Они наверху, — неожиданно спокойно говорит Лиззи, смаргивая с ресниц слезинку. — У них срочное совещание, недавно началось. Когда она внезапно обмякает в его руках и едва не валится на пол, Сиэль поначалу вообще не понимает, что происходит, и просто пытается удержать ее в руках, но потом с другой стороны подходит Алоис и аккуратно вытаскивает у нее из руки тонкую иглу дротика. — Это… — Снотворное, она просто уснула, — говорит Алоис, помогая усадить ее на пол, спиной к стене. — Ей совсем не обязательно во все это вмешиваться. Сиэль ему даже благодарен. Он хочет сказать Лиззи, как благодарен ей за все, что она для него делает, и как ненавидит себя за то, что делает для нее, но у нее уже закрыты глаза, и дыхание ровное-ровное. «Прости меня, Лиззи», — думает он, выходя вслед за Себастьяном, Алоисом и Клодом обратно в холл. То, что Грей и Фиппс сейчас на совещании, дает им огромную по времени фору. Они уже скорее всего знают, как Грелль попадал к ним сюда, значит, скоро будут у мемориала. Это все еще похоже на сумасшествие, но они выходят из здания Управления так же, как и вошли, через единственный парадный вход, Себастьян несет на руках едва живого Грелля, и они собираются использовать его как живой щит для того, чтобы выжить под землей. Чем больше Сиэль прокручивает это у себя в голове, тем более сумасшедшим кажется ему план. В машине Грелль, кажется, согревается, и Сиэль слышит его хриплое дыхание. Наверное, ему совсем немного осталось. Как и им. До дома-мемориала они доезжают так быстро, что Сиэлю кажется, будто колеса машины вовсе не касаются дороги. Они с Клодом разбирают ступеньки лестницы, и, если честно, Сиэль боится не увидеть того подземного хода под огромной деревянной доской, но он все-таки есть — огромный черный провал с едва видной в вечернем полумраке лестницей. Клод, судя по всему, готов лезть первым, и Алоис отчаянно цепляется за его рукав, пока он становится на первую ступеньку. — Мы спятили, — констатирует Сиэль, глядя на происходящее вокруг безумие. — Что мы вообще делаем? — У тебя есть план получше? — шипит Алоис, и Сиэль понимает, что нет. Плана больше нет. Это вообще единственное, что им остается. Вглядываясь в черноту провала, он думает, что ожидал от жизни немного другого — и точно представить не мог, что когда-нибудь единственным выходом станет именно это. Бежать куда глубже, чем шесть футов под землей.