dependent

Июньское солнце пекло непривычно сильно, однако не настолько, чтобы снять мантию и оттянуть узел галстука, расстегнуть верхнюю пуговицу плотно прилегающего к шее воротника. Тепло словно обволакивало, приклеивалось к телу, смыкало объятия вокруг талии и переплеталось с вечно ледяными пальцами. Солнечные лучи отражались от безмятежной глади Черного озера и заставляли скашивать глаза. Мне бы сейчас собирать чемоданы и прощаться с друзьями и однокашниками, но все это было выполнено еще вчера, а сидеть в замке слишком осточертело за последние недели, чтобы провести там еще день, даже если это последний день перед каникулами. Особенно не хотелось попадаться на глаза одной гнилой гадюке... Однако это не были главные причины, почему уже второй час я неподвижно стоял на берегу и наблюдал за несуществующими волнами. Главная причина оправдала себя, когда за спиной послышался ревущий грохот и звон стекла, а следом и приглушенные крики. Не глядя, я очень хорошо представлял, как из самых верхних западных окон гриффиндорской башни валит густой черный дым, поднимаясь к стоящему в зените солнцу и растворяясь в молочных облаках. Победно вздернув подбородок, я сел на траву и стал ждать дальше, готовясь к последствиям. Но все-таки не надо было тому придурку подсовывать червей в ланч Галена. Он заслужил... Прошел где-то час, прежде чем позади послышался едва различимый шелест. Наверняка он хотел, чтобы его приближение осталось незаметным, но я приучился отличать этот звук от многих других. Даже от свиста вовремя поднявшегося ветра, что принялся теребить беззащитную воду. Ненавижу ветер. Ненавижу Уилхаффа Таркина. - Поднимись, - стальной голос, достаточной громкости, чтобы оставаться официально вежливым, но быть расцененным как приказ, обязательный к выполнению. Я сохранял неподвижность, оценивая ситуацию. Если прикоснется (наверняка так и будет), значит в ярости. Тогда расчет был верным: уйти подальше от замка, чтобы он достаточно пришел в себя, пока искал меня, но в такое место, чтобы обязательно нашел. Ведь если не накажет сразу, то будет копить злость все лето, а я не хочу начинать следующий год с моих же истязаний. - Я велел встать. Ты же не думаешь, что я буду поднимать тебя? - так часто говорит, что я недостоин его прикосновений, но нарушает этот свой принцип еще чаше. Вот и сейчас, неслышно выдохнув и оглянувшись по сторонам, хватает меня за отворот мантии и рывком ставит на ноги. - Что-то случилось? - не перед кем строить идиота, но видеть, как он старательно пытается сохранить беспристрастное лицо - огромное удовольствие. - Ты же не думал, что я не пойму, кто ответственен за взрыв в спальне гриффиндорца, что так старательно донимал Галена Эрсо, твоего дражайшего друга, последнее время? - шипит словно змея, то растягивая, то отрывисто произнося слова. Темно-рыжие волосы как всегда безупречно уложены назад, ледяные глаза ничего не выражают. Идеальная осанка, идеально сидящая форма, идеально начищенный значок префекта на груди. Слишком идеальный. Только вот в самообладании совсем не идеальная брешь. Она появляется за мгновение до того, как меня сгибает пополам скручивающая живот боль, а его кулак возвращается в прежнее состояние расслабленной ладони. Специально не успокаиваю рваное дыхание и с напускным ужасом смотрю на палочку, направленную мне в лицо. На оттенок темнее, чем его волосы, с резьбой у рукоятки, идеально блестящую. - От более серьезного наказания тебя спасает лишь то, что это были гриффиндорцы. Но, если еще хоть одна подобная выходка, то я позабочусь о том, чтобы ты забыл о спокойной жизни на ближайшие три года. Ты понял? - Очень хорошо, - тихо отвечаю и, попутно меняя взгляд на жалобно-просящий, перевожу его к светлым стальным глазам. Нужно убедиться. - На этот раз я ничего не скажу учителям, - холодно цедит он, убирая палочку и отворачиваясь. Весь его вид говорит о том, какое одолжение он делает, однако я знаю, что для него это гораздо важнее, чем для меня. Честь подопечных, честь факультета. Слишком уж дорог ему авторитет, чтобы допустить хоть какое его пошатывание. Поэтому все проблемы и разногласия решаются внутри Слизерина, грубой силой уничтожаются все их следы прежде, чем дойти до преподавателей. Вот каким был Уилхафф Таркин - готов предпринять любые меры, чтобы не пасть в глазах скота, окружающего его. Ведь скот этот безукоризненно уважал и доверял, слушался и повиновался. Как и я бы повиновался, находясь на расстоянии и изредка бросая трепещущие взгляды, если бы через два с лишним месяца, сидя в своей небольшой, но светлой и опрятной комнате, в нашем скромном доме на Тиллингборн Гарденс в Лондоне, не получил письмо со значком префекта внутри... Теперь более тесное общение нам обеспечено.