dependent

Дружба - весьма странное явление. Люди могут годами считать себя лучшими друзьями, полностью доверять друг другу, не представлять жизни без общения друг с другом. Но в один момент они понимают, что прежнего взаимного интереса уже нет, как нет и желания ежедневно делиться новостями, необходимости в совместном времяпровождении. Постепенно иссякает запас общих тем для разговоров, меняются круги общения, и старые друзья вытесняются новыми многочисленными знакомствами, хоть и не обязывающими к тесным отношениям, но от этого не менее полезными, нужными или приятными. Дружба также разрушается под давлением обязанностей и обстоятельств, разнимающих двух людей и прокладывающих между ними пропасть из недостатка времени, терпения и понимания. В конце концов эти люди понимают, что их пути неизбежно и безвозвратно разделились, разрывая некогда казавшиеся жизненно важными связи, вынуждая признать, что все возможное друг от друга они уже получили, и большего взять не смогут. К этому умозаключению я пришел, наблюдая за сидевшим напротив Галеном, окружившим себя баррикадой толстенных книг, рассыпающихся пергаментов и исписанных блокнотов. Он то отрешенно пялился в окно, бормоча что-то и царапая пером по обложке древнего фолианта, то мерно покачивался в такт стуку колес о рельсы и с поражающей скоростью строчил формулы каких-то сложных заклинаний, не сразу замечая, когда на пере заканчивались чернила. Поезд покинул вокзал в Хогсмиде с час назад. Мы с Эрсо сидели вместе в большей степени по привычке, чем по необходимости, ведь обычно приезжали и уезжали мы вместе. Поэтому едва я заметил Галена краем глаза, тут же на автомате сел в это купе, а теперь пытался понять, когда мы успели стать практически чужими людьми друг другу. Наверно за последние несколько месяцев, в течение которых мы, слишком занятые учебой, экзаменами и, разумеется, своими личными жизнями, не виделись и не общались. Возможно причина в этом, или в том, что детская дружба зачастую не выдерживает испытаний времени и взросления, истончается и в конце концов превращается в воспоминание - одно из многих, составляющих историю каждой человеческой жизни. Этот переход от неотъемлемого к иссякнувшему мог бы быть невероятно печальным и болезнетворным, если бы за все время его сотворения ценность дружбы, зародившейся на пустом месте и не специально (как это всегда бывает у детей), не превратилась из жизненно важной в чисто ностальгическую. А так как это случилось, то теперь мне оставалось только грустно вздыхать и с растерянным удивлением поглядывать на своего (скорее всего, уже бывшего) лучшего друга. Мне стоило упрекнуть себя за излишний драматизм, но после нескольких настойчивых попыток завести разговор я понял, что ни я, ни Гален в нем особо не нуждались, более того, говорить было попросту не о чем. Если Эрсо и поддерживал диалог, то говорил по большей части о научных темах, в которых я не то, чтобы ничего не понимал, но не видел в них ничего действительно интересного и обсуждать их не хотел. Терпение мое иссякло когда в купе вошла Лира и посмотрела на меня взглядом, полным такого презрения, будто я, если и не убивал Галена, то как минимум пытал его у нее на глазах. Я встал, через плечо бросил ему, что ненадолго выйду и, не дождавшись ответа, покинул купе. Конкретной цели куда и зачем идти у меня не было, и я решил найти единственного человека, которого мне хотелось видеть в таком раздраженном состоянии (которое от его общества грозилось либо бесследно исчезнуть, либо перерасти в неконтролируемое бешенство). Уилхафф обнаружился в самом начале поезда в одиночестве за прочтением пестрых министерских брошюр, предлагающих различные стажировки и подготовительные курсы. Я рывком открыл дверь, с грохотом отъехавшую в сторону, и сел напротив, стараясь произвести как можно больше шума и полностью завладеть его вниманием. Но Уилхафф лишь коротко взглянул на меня и усмехнулся уголком губ, когда я скрестил руки на груди и недовольно выдохнул. По правде говоря, глядя на то, как он сосредоточенно читает и делает частые пометки в блокноте, показательно не обращая на меня внимание, мне стало гораздо спокойней, но я продолжал демонстративно пялиться в окно, вызывая периодические улыбки и тем самым поддерживая продлившуюся несколько минут забавную игру. Вскоре мне надоело неотрывно смотреть в одну точку и моргать каждую секунду из-за ярких лучей солнца, и я принялся бесцеремонно зарисовывать в дневнике Уилхаффа пейзажи, стремительно сменявшиеся с размытых шотландских туманных озер на строгие английские пасмурные луга. Весь оставшийся путь мы ехали молча. Я перебрался поближе к Уилхаффу, отложившему брошюры в сторону, переплел пальцы своей руки с его - как всегда теплой и немного сухой - и положил голову ему на плечо. Уилхафф прикрыл глаза и уткнулся лицом в мои волосы, а я опять перевел взгляд в окно и ждал до тех пор, пока пробивающиеся сквозь сизую дымку облаков проклятые лучи закатного солнца не начнут слепить до выступающих слез. Никогда прежде мне так сильно не хотелось не возвращаться домой. Отсутствие разговоров о планах на будущее и дальнейших намерениях давало внушающую надежду гарантию, что ничего не заканчивается, и все будет продолжать жить и расцветать, чему я самозабвенно радовался и счастливо погружался в эту надежду с головой. Мы даже прощаться не стали. Только в спешке поцеловались - коротко и размыто, а затем поезд со скрежетом затормозил, мы похватали свои вещи и присоединились к вытекающему на перрон потоку учеников. Уилхафф едва успел шепнуть мне на ухо, что обязательно напишет, как толпа из встречающих родителей и прочих родственников тут же окружила и разделила нас, увлекая в разные стороны. Я пытался проследить за Уилхаффом взглядом, но вдруг кто-то окликнул меня, и я отвлекся, упустив из вида таркиновскую рыжую макушку. Позвала меня моя мать, стоявшая в самом начале перрона среди тех немногих, что также не кидались встречать и обнимать своих детей, а надменно ждали, когда они сами подойдут, чтобы вяло кивнуть и увести. Если пытаться характеризовать мою мать, то такая ситуация подходит больше всего. Она никогда не кинется в толпу, даже если приехал ее сын, которого она не видела почти десять месяцев. Она только вяло кивнет, дерганым движением поправит съехавший на миллиметр галстук, с отвращением осмотрит крошечные складки на мантии и, не сказав ни слова, зашагает прочь с такой удивительной при ее росте скоростью, что я едва буду поспевать следом. Если не считать природную привязанность, которая до определенного момента есть в каждом ребенке, я со стыдом могу сказать, что общество моей матери мне неприятно. Скорее всего в этом был полностью виноват я, не сумевший найти в ней достаточно положительных черт, но зато неприятных и раздражающих накопил сполна. Например, когда перед каждым учебным годом мы с матерью отправлялись за школьными покупками, она обязательно заходила в «Твилфитт и Таттинг» и покупала одно из самых дорогих платьев. И даже не обязательно, чтобы оно ей шло, главное - чтобы было видно, что недешевое. Потом она одевала это платье, когда провожала меня на перроне, и больше я не видел, чтобы она одела хоть одно из тех платьев еще хоть раз. Точно также, когда я приезжал на летние каникулы, на ней обязательно было новое платье. Даже считать не хочу, сколько их накопится к моменту, когда мой самый младший брат закончит школу. Даже дома мама вела себя так, словно за ней и там наблюдают ее бывшие школьные подружки - истинные аристократки, повыскакивавшие за наследников богатств и положений. Она и сама была когда-то такой же аристократкой - воспитанной для того, чтобы презрительно смотреть на всех вокруг и подобострастно - на своего благородного мужа и его влиятельную родню. А когда мамино предназначение не оправдалось, она разочаровалась и, как я всегда говорил про себя, озверела. Мой отец совсем не был не благородным, он также происходил из знатной, когда-то богатой и большой, но несколько поколений назад обедневшей и осиротевшей семьи, был безупречно воспитан и, как и положено, достаточно научен и образован для того, чтобы разбираться в равной степени хорошо и в научной сфере, и в культурной. Но его благородство было не сияющим и заявляющим о себе с первых слов, а тихим, рожденным не деньгами и властью, а природно унаследованным, оно все еще текло в его крови и отражалось в ярких синих глазах, но покорно отступало с первого плана под влиянием обстоятельств. Отец говорил, что я тоже унаследовал это благородство и обязан оправдать его, превратив из незаслуженной данности обратно в величественную привилегию, которой обладали наши далекие предки. Говорил мой отец в первую очередь о благородстве, но для меня всегда были важнее достаток и положение, которые, надо полагать, должны были служить лишь средством, а не конечной целью. Меркантильность свою я всегда списывал на мать, которая на протяжении всего моего взросления и личностного формирования ненавязчиво, но действенно напоминала, что утратила наша семья и что мы с братьями обязаны вернуть. Для лучшего усвоения и закрепления она всю мою жизнь вела себя до такой степени холодно и строго со мной, что, равняясь на и поныне популярные методы воспитания в древнейших чистокровных семействах, не упускала возможности пройтись розгами по моей спине, прививая привычку вести себя как человек, которым я в действительности не являлся. Я не чувствовал никакого благородства и достоинства, и заботило меня только желание иметь вес в обществе. Словом, свою мать я не особо любил, хоть и многое от нее перенял и был невольно за это благодарен. Я весьма удивился, когда она окликнула меня, ведь обычно она считала недостойным себя звать кого-то, повышая голос. Как оказалось, кричала она для того, чтобы я поторопился и мы скорее покинули вокзал, потому что мои младшие братья совсем изнылись и их нужно было увести с посторонних глаз. Еще одна черта моей матери, которую я ненавидел - это двойные стандарты в воспитании детей. Если мне не давали спуску, вбивали в голову правила и обязанности, не скупались на физические наказания, то воспитание младших сыновей не отличалось подобной жестокостью, и они, без должного надзора, росли распущенными и неприученными к жизни в светском обществе. Когда мы наконец вышли в город, мама в спешке влепила братьям легкие пощечины, которые ничуть их не успокоили, и зашагала так быстро, что они спотыкались при каждом шаге и не падали лишь потому, что мама крепко держала их за руки. Мне пришлось самостоятельно тащить свои чемоданы по мощеному тротуару впридачу с метлой, так что я тоже с трудом поспевал следом. *** Летние каникулы начались с уборки. Не то чтобы мне было особое дело до порядка, (который был идеальным в моей комнате в силу привычки, привитой родителями и укрепленной жизнью в Хогвартсе, среди таких же чистоплотных воспитанников, где у каждого был свой угол, за которым необходимо было следить в назидание остальным), но в мою комнату не заглядывали примерно с месяц, и все здесь покрылось пугающим слоем пыли. Поразительная безответственность для таких людей, как мои родители, которым, видимо, было безмерно лень убираться в моей скромной комнатке. Поэтому до позднего вечера я ползал по полу, забирался на книжные стеллажи и шкафы, выскребая пыль из самых темных и труднодоступных углов. Когда я закончил и устало рухнул на кровать, застеленную выцветшим бледно-зеленым покрывалом, в коридоре послышались торопливые шаги и недовольное ворчание матери, сопровождающее объяснение отца о том, что в Больницу Святого Мунго только что доставили женщину с симптомами ликантропии, но без видимых укусов или ран, поэтому ему нужно срочно явиться на рабочее место. Отец работал заместителем главного целителя в отделе "Ранения от живых существ", поэтому такие ночные вызовы не были редкостью. Когда послышалось, как закрывается входная дверь, я рывком поднялся с кровати и подбежал к окну, перегнулся через подоконник, вывешиваясь наружу по пояс, и чуть ли не прокричал над головой отца, закрывавшего дверь: - Если у нее есть собака, то ей стоило лучше следить за своим Оборотным зельем. Отец замер и пару мгновений смотрел на меня, а потом подмигнул, помахав рукой, и пошел в сторону автобусной остановки. Сколько себя помню, мы с отцом играли в игру, в которой я пытался угадать, что с его пациентами. Получалось не часто, зато за каждую верную отгадку я получал галлеон. От мысли, что отцу придется полчаса ехать в мерзком магловском автобусе с этими животными, а потом до утра торчать в больнице, я сочувственно вздохнул и отвернулся от погружавшегося в ночную тьму удалявшегося силуэта. Хоть отец тоже был строгим, но отношения с ним у меня были куда лучше, чем с матерью. Заняться мне было нечем, а спать не хотелось, поэтому я решил разобрать вещи и почистить метлу, чем и занимался до полуночи. Рядом на прикроватной тумбочке лежал дневник, на который я посматривал каждые пять минут, думая, не написать ли Уилхаффу. Но рассказывать мне было нечего, а донимать его пустыми вопросами не хотелось, поэтому я сунул дневник в тот ящик тумбочки, где хранил все самые важные вещи, потому что он запирался на ключ, и поспешил забраться под одеяло, в надежде поскорее уснуть. Но моим попыткам мешали то назойливые мысли, то возня братьев в соседней комнате. Бессонница, не мучившая меня последние месяцы, вернулась, и я метался в постели от раздражения. Ближе к рассвету усталость взяла верх, и я отключился на пару беспокойных часов, в течение которых мне беспрерывно снились непонятные и странные сны: то мне приходили письма, в которых говорилось о том, что я завалил все до единого экзамены и меня исключают из школы; то я присутствовал на свадьбе Уилхаффа с какой-то грязнокровкой, которая постоянно смеялась мне в лицо и говорила: "он променял тебя на меня". В итоге я проснулся от того, что вся подушка была мокрая от холодного пота, а голова раскалывалась на части, и так и остался лежать в кровати под нестройное пение проклятых птиц, гнездившихся будто у самого окна, до тех пор, пока мама не постучала в дверь и не велела спуститься на завтрак. С большой неохотой я встал, умылся и переоделся к столу. Родители и братья уже завтракали, когда я спустился в столовую, спотыкаясь в каждом дверном проеме. Отец вернулся полчаса назад, на нем все еще была выходная одежда, и выглядел он также изнеможенно, как и я, но при этом сидел ровно и внимательно читал утренний номер "Пророка", одновременно рассказывая о ночном вызове. - Дежурная целительница подумала, что поступившая женщина - метаморф со своего рода психологическим стрессом, но, думаю, она просто боялась подходить к ней достаточно близко, чтобы провести нормальное обследование. - Поэтому они дернули тебя посреди ночи, - недовольно прокомментировала мама. Отец лишь нахмурился и отложил газету в сторону. - Так и что с ней? - спросил я, даже не пытаясь скрыть нетерпение. Мать бросила на меня строгий взгляд, и я добавил, - Доброе утро. Вместо ответа отец протянул мне блестящий золотом галлеон, и я довольно кивнул, игнорируя недовольное покашливание мамы, что терпеть не могла эту традицию. - Орсон, - вдруг обратилась она ко мне, и я автоматически начал лихорадочно думать, в чем мог не угодить ей, - Ты определился с тем, чем займешься после окончания Хогвартса? Помнится, ты что-то говорил о Министерстве, так какое окончательное решение? - Я хочу должность в Отделе тайн, - не подумав, ляпнул я и тут же запнулся. - Чушь, - сказал отец, - Это невозможно, исходи из реалией. - Я хотел сказать, что такова главная цель, - тихо добавил я, - Необязательно, чтобы я получил ее сразу. - А когда? - проскрежетала мать, - Или ты собираешься сидеть у нас на шее до тех пор, пока чудесным образом эта должность не схватился тебе на голову? Болван, думай, что несешь. Как только ты получишь результаты ЖАБА, ты сразу должен будешь пойти устраиваться, а не ждать непонятно чего. - Отдел магического правопорядка - неплохой вариант, - предложил отец, - В Авроры сейчас лучше не лезть, а то не успеешь закончить курсы, пошлют на очередную бойню с Пожирателями. Я нервно дернулся и замотал головой. На душе было противно от того, что родители не верили в меня, не позволяя даже самостоятельно выбрать, куда идти работать. - Или, если в Министерство не хочешь, я помогу устроиться у себя в больнице. Лет через пять займешь мою должность, а дальше будешь должен продвигаться сам. - Может Комитет по Экспериментальным Чарам? - осторожно спросил я, заранее предугадав реакцию. - Да ты их видел? - воскликнула мать, - От них уже лет двадцать никого толку! Хочешь всю жизнь проработать в этом захолустье за гроши? - Но я хочу изобретать, - промямлил я. - Вот и изобретешь себе нормальную карьеру в ОМП. Там же есть что-то вроде сектора борьбы с незаконным использованием магии? Так что будешь напрямую работать со своими драгоценными заклятиями. Я обреченно кивнул, делая вид, что соглашаюсь на этот дурацкий ОМП, в душе радуясь, что уроки, выбранные мной для сдачи ЖАБА, подходят практически любым требованиям Министерства. *** После завтрака я отправился на прогулку, опасаясь возобновления разговора о своей будущей работе. Улица, на которой мы жили, представляла собой длинные ряды однотипных двухэтажных коттеджей, расположенных по обе стороны дороги. Наш двор был окружен живой изгородью из липы, служившей условной преградой вмешательству магловского мира в нашу жизнь, и невысоким кованным забором, калитку которого мог открыть только волшебник. Я взглянул на пустующий дом через дорогу, в котором постоянно ошивались местные подростки. В данный момент группа парней моего возраста покрывала редкие свободные участки бежевых стен идиотскими надписями. Некотрых из них я помнил по тем временам, когда они пытались подружиться со мной, но их попытки быстро прекратили мрачные взгляды моих родителей и те странные вещи, что происходили по моей вине до начала учебы в Хогварсте. На секунду я почувствовал прилив слабой, почти что фантомной злобы, но она потухла также быстро, как высыхала краска на облупившемся доме. Я отвернулся и пошел вдоль дороги. Спустя столько лет казалось, что воспоминания принадлежали какой-то совсем другой жизни. Раньше, больше десяти лет назад, в том доме жила девочка чуть старше меня и ее родители. Эта девочка была, мягко говоря, странной. До жути странной. Ей не разрешали долго гулять или уходить далеко от дома, боялись, что кто-то может узнать про нее и забрать в одно из этих магловской учреждений для душевнобольных. Но каким-то случайным образом мы познакомились и начали дружить. Меня привлекало то, что она не боялась моих "странностей", как говорили другие магловские дети, а ее - то, что я был также стеснен родителями и не мог общаться со сверстниками. Она была единственным маглом за всю мою жизнь, к которому я не испытывал ненависти. Те вещи, что она говорила, ее мечты и сны - все это было очевидным для моего мира, но не для ее. Соседские дети издевались над ней, потому что не понимали и боялись. Однажды они обидели ее достаточно жестоко для того, чтобы девочка сорвалась и сделала что-то, что убило ее родителей вместе с ней. Я узнал об этом, когда вернулся на каникулы после первого учебного года в Хогвартсе. Тогда я первый и единственный раз в жизни пожалел, что не смог помочь кому-то. Я не заметил, как улицы и здания, что окружали меня, сменились сельской местностью, а я стоял посреди какого-то поля. Вдалеке слышались раскаты грома, а небо начала заволакивать мутная серость. *** В начала июля пришли результаты СОВ. Конверт я открывал трясущимися руками под пристальными взглядами родителей. "Защита от Темных искусств, Трансфигурация, Заклинания, Астрономия, История магии, Древние руны - превосходно. Зельеварение, Травология, Уход магическими существами - выше ожидаемого" Я облегченно выдохнул, удовлетворенно замечая, что мое пренебрежение учебой в последние годы не принесло серьезных проблем. - Можно было и лучше, - прокомментировал отец. - Учитывая, что предметов так мало, - подхватила мать. - Было бы их двенадцать, вы бы наверняка говорили то же самое, - мягко заметил я, - Я собираюсь перестать изучать только Уход за магическими существами, но он не нужен мне для сдачи ЖАБА. Если я, конечно, не решу разводить в Министерстве коз. - Не язви, - поморщилась мать, - Во всяком случае, могло быть также и хуже. - Спасибо за поддержку, - ухмыльнулся я. Настроение у меня было замечательное, так что я был готов язвить хоть весь день, зная, что родители, хоть и не подавали виду, но тоже были довольны. Схватив письмо, я побежал наверх в свою комнату и запер дверь. Я был настолько возбужден и обрадован, что решил немедленно написать Уилхаффу. Хоть он и не написал мне ни одного письма за каникулы. Как и я ему. Но самодовольство пересилило, и я скопировал бланк с результатами на чистый пергамент и приписал внизу "уверен, ты был не так успешен", глубоко в душе с горечью признавая, что любой экзамен Уилхафф сдаст лучше меня. Свернув письмо, я привязал его к лапке своей совы и, помешкав пару секунд, выпустил ее в окно. Честно признаться, я не сильно страдал из-за того, что мы с Уилхаффом не общались. Когда нас разделяли тысячи километров, было проще заставить себя либо думать, что все, что было - это всего лишь маленькая нереальная фантазия, либо надеяться на то, что для этого затянувшегося молчания есть причины, и что вскоре оно непременно прекратиться и все будет как прежде - замечательно. Разумеется, я жил надеждами, а не более правдоподобными домыслами. Почти все свое свободное время я старался занять чем-нибудь таким, что бы не оставляло мне возможности думать о чем-нибудь постороннем и выматывало до ломоты в теле, от которой я мгновенно вырубался. Целыми днями, не разгибаясь ни на секунду, я зарисовывал все, что попадалось под взгляд или закрадывалось в голову. Спустя несколько недель кожа на пальцах правой руки была стерта до крови, а большая часть бумаги и карандашей использованная или сточена в опилки. Еще я купил учебники на следующий год и с полтора десятка книг про интересующие меня специальности, которые сразу же принялся штудировать и конспектировать. Не то, чтобы мне было особенно интересно, или я пытался запомнить информацию, но книги исправно захламляли мысли, не давая отвлечься и думать о том, от чего бы я вскоре свихнулся. *** Через неделю после того, как я отправил Уилхаффу письмо, пришел ответ (всю эту неделю я постоянно с замиранием сердца всматривался в небо за окном). Таркин извинялся за то, что не писал, объясняя свою занятость обустройством на работе и еще более важными делами, о которых он не мог рассказать на пергаменте. Дойдя до результатов ЖАБА, которые Уилхафф скопировал скорее в насмешку надо мной, нежели из желания покрасоваться, я поперхнулся воздухом и еще несколько минут бесчисленное количество раз пересчитывал слово "превосходно", пытаясь сообразить, возможно ли такое. В конверте также был пузырек с чернилами, которыми, по словам Уилхаффа, я мог переписываться с ним в дневнике. Я безумно обрадовался его письму, как спасительному кругу, вытянувшему меня из отчаяния и тоски, которые уже начали затапливать мое сознание. Но Уил написал мне, и все опасения моментально испарились, а сердце сбилось с привычного заезженного ритма. Не задумываясь, я сгреб в кучу учебники и альбомы, которыми был завален мой стол, и разместил на освободившемся месте дневник, перо и зачарованные чернила. - Есть день, в который ты освобождаешься с работы раньше? - никогда не любивший приветствия и прощания, сразу спросил я. Думая, что ответа придется ждать долго, я отвлекся на сову, которой забыл налить воду. Бедная птица вымоталась настолько, что даже не возмущалась, а лишь зло косилась на меня. Подсыпая корм из коробки в миску, боковым зрением я заметил слабое свечение и тут же бросился к дневнику, рассыпав по пути половину корма и заработав яростное уханье. - На самом деле, я одинаково занят каждый день... Но для тебя время найду. - Уверен, на стихи ты находишь время без проблем. - Хочешь почитать новые? - Ты знаешь, я терпеть не могу поэзию. - Ты ужасен. - Тогда у тебя ужасный вкус. - Чушь, ты мне вообще не нравишься. Так что, может быть, в пятницу в семь? У входа в Косой Переулок. - Буду ждать. Я еле сдержал радостный возглас и машинально протянул руку к забравшейся на кучу книг сове, не разделавшей моего счастливого настроя и попытавшейся цапнуть меня своим острым клювом. В конечном итоге ей это удалось, но я даже не заметил. *** Кажется, я вертелся у зеркала уже больше часа. Откинув очередную неподходящую рубашку в сторону, я отчаянно вздохнул и вернулся к тому, с чего начал - к легкой белой рубашке и бежевым брюкам. День был до невозможности жарким и душным, так что подобрать одежду было довольно трудно. Едва я вышел из дома, в лицо ударил сильный ветер, забивая глаза пылью и песком и растрепывая волосы, которые я напрасно укладывал целых пятнадцать минут. По привычке сунув руки в карманы брюк, я спешно зашагал к «Дырявому котлу». До семи оставалось не так много времени, благо идти было недалеко. Открыв дверь паба, я тут же пожалел, что не остался ждать на улице. В нос ударила отвратительная смесь запахов дешевого алкоголя и пережаренного мяса, а уши заложило от громкой брани перекликающихся подвыпивших посетителей, коих в последнее время стало в разы меньше из-за активизировавшихся приспешников Темного Лорда, но неспособных держать себя в руках пьяниц всегда набиралось приличное количество. Я с невозмутимым видом прошел на задний двор паба, игнорируя смешки и подозрительные взгляды, хотя несколько слов вроде "юнец" и "позднее время" успел разобрать. На крошечном дворике особо не было места, чтобы развернуться, так что мне осталось прислониться к прохладной стене подальше от свалки мусора в одном из углов и со скучающим видом рассматривать трещины на стенах. Когда проход, скрывающий за собой Косой Переулок, открылся, я увлеченно пинал пучок травы, пробивавшийся из расщелины в брусчатке. - Не хотел помешать вам с сорняком, - сказал Уилхафф вместо приветствия, на что я закатил глаза и повернулся к нему, склонив голову на бок, рассматривая. Он выглядел также великолепно, как и в моих воспоминаниях, разве что казался несколько старше в строгом костюме, чем в школьной форме. На лице фирменное насмешливо выражение. - Ходишь на работу без мантии? - спросил я, еще больше склоняя голову. - Слишком жарко. Но, если хочешь, могу надеть, - Уилхафф постучал пальцами по кожаному портфелю, который держал в руках, - Посмотрим, как отреагируют маглы. - Хочешь выйти в город? Не боишься, что не сможешь удержать себя в руках? Знаешь, там довольно много этих мерзких маглов... Уилхафф собирался что-то ответить, но в этот момент из паба на задний двор вывалилась компания заметно охмелевших волшебников, и нам пришлось протиснуться внутрь «Дырявого котла». Я сразу же рванул к выходу под неодобрительный взгляд бармена. Небо было все еще преимущественно ясным, хотя на востоке уже были видны дымчатые тучи. Оттуда же доносились едва различимые в городском шуме раскаты грома. Уилхафф с легкой неприязнью осматривался вокруг, и я поспешил увести его на менее оживленную улицу. Пока мы шли к ближайшему парку, который я знал, Уилхафф рассказывал о своей работе. Таркины преимущественно занимались обеспечением безопасности, поставками защитных чар и, в особых случаях, элитных магов-охранников. Отец Уилхаффа заключил контракт с «Гринготтсом», по которому Таркин-младший и его родственники-коллеги охраняли нижние уровни подземелий банка. Почти все время они занимались обновлением систем безопасности «Гринготтса» и вытекающей из этого бумажной волокитой, поэтому были очень заняты. Мы с легкостью нашли свободную скамейку, укрывающуюся от людских глаз в роще кустарников. Прохожих, вышедших на прогулку, было на удивление мало - все опасались приближающейся грозы. Я как бы случайно прикоснулся пальцами к ладони Уилхаффа и так и оставил их в таком положении. - Вряд ли мы сможем увидеться в ближайшее время, - сказал он, - Скоро они начнут давать мне задания. - Будешь убивать людей? - мой тон оставался безразличным. - Людей? - с презрением выплюнул Уилхафф и тут же посмотрел на меня, - Тебя это волнует? От проблеска обеспокоенности в его глазах я вздрогнул, но тут же тихо рассмеялся и покачал головой. В конечном итоге, я буду заниматься тем же самым. Мы говорили до тех пор, пока небо не затянули темно-фиолетовые тучи, а солнце не стало напоминать о себе лишь узкой алой прорезью над горизонтом. Я отвел Уилхаффа в безлюдный переулок, откуда он мог трансгрессировать домой и, прежде чем он успел попрощаться, я схватил его за лацканы пиджака, прижал к стене и жадно поцеловал. Таркин не задумываясь ответил, умудряясь целоваться и усмехаться одновременно. Когда легкие начали гореть от нехватки кислорода, я отстранился и прикрыл глаза, пытаясь успокоить пульс, и упустил тот момент, когда уже я оказался зажат между стеной и его телом. Уилхафф прижался губами к моей шее, прикусывая и вылизывая кожу под кадыком, одновременно водя холодными ладонями по животу и бокам под рубашкой. Я не выдержал и громко застонал прямо над ухом Уилхаффа. Он тут же прекратил целовать меня и выдохнул мне в губы: - Такой нетерпеливый. Я недовольно заерзал под ним и прошептал: - Я скучал. - Я тоже, - он в последний раз поцеловал меня, отстранился, одергивая пиджак, и исчез с легким хлопком, звоном пронесшимся в моей ничего не соображающей голове. Как только Уилхафф трансгрессировал, небо рассекла яркая вспашка, а следом за ней вместе с громом пришел дождь.