dependent

У них все складывалось идеально. Или, по крайней мере, самым наилучшим образом из всех возможных. Понадобилось немного времени на то, чтобы понять, что это преимущественно заслуга Орсона. Он был на удивление неприхотлив при всех своих вызывающих качествах, и Уилхафф невольно придерживался эгоистичной мысли, что Орсон сдерживал свое непостоянство из-за великой любви к нему. Конечно он не был безвольно податливым (его гордость ни за что бы не позволила, даже при наличии желания), но в общем смиренно спокойным и тихо радостным от выстроившейся обстановки. Иногда Орсон вел себя нарочито нагло и самоуверенно в попытках, свойственных всем подросткам, едва приобретшим хотя бы малую часть прав на неравнодушного им человека, - попытках привлечь к себе еще больше внимания, в итоге рассчитывая полностью окружить себя этим человеком. Обычно Уилхаффу такое забавлявшее поведение льстило, и он наполовину осознанно, наполовину подчиняясь все чаще появляющейся в груди силе, несуразной и толкающей вперед, подыгрывал Орсону, получая при этом, к собственному, все еще возникающему по инерции, но уже безобидному возмущению, немалое удовольствие. Бывало, Орсон слишком заигрывался, тем самым раздражая Уилхаффа, но раздражение это никогда не было вредоносным или злополучным, оно было похоже на то, что Таркин часто замечал между супругами - недовольство, заглушаемое смирением, принятием и чем-то еще более влиятельным. Но Орсон был на удивление очень удобным в плане отношений, благодарно принимая то, что дают, понимая, что большего пока дать не могут, и никогда на большем не настаивая. До определенного момента. До незаметного, но вполне очевидного при таком поведении момента, когда их отношения окрепли и приобрели более глубокий оттенок, привнесли какую-то постоянность и вплелись в структуру привычной жизни, откуда их будет крайне болезненно выдрать. Это ознаменовалось пересечением черты, отделяющей "без особых обязательств" от обоюдной отвественности. Пересекли они ее непозволительно быстро, не задумываясь о устанавливающемся положении и возможных последствиях. Но это произошло, и в первую очередь повлияло только на чувства, ставшие более требовательными и собственническими, вместе с тем вытесняя все остальное поспешным безответственным рвением. Тогда Орсон основательно уверился в своей значимости и важности, а Уилхафф стал относится к их отношениям как к чему-то неотъемлемому и очевидному, не боясь вести себя свободнее и тем самым разбить хрупкую, едва образовавшуюся связь. Ведь теперь эта связь стала определенной и обыденной, вынуждая их прекратить сомневаться в ее надежности. Допустить такое было непозволительно глупым и отчаянным поступком для Уилхаффа, хоть и загнанного наступавшими со всех сторон обстоятельствами и обязанностями до состояния крайне напряженного и критично требующего полной сосредоточенности и отдачи, но все еще старающегося всеми силами удержать контроль над каждым аспектом происходящего. Слишком многое от него требовалось, и еще больше он требовал от себя сам, постоянно находясь собранным и ответственным. Поэтому неосознанно и для самого себя никогда не признавая, Уилхафф в глубине души начал сначала болезненно желать, а потом подпольно стараться снять с себя ответственность хоть за что-то. И их отношения с Орсоном, на первый, необъективный взгляд и так крепкие и надежные, не требующие детальной отчетности и особых стараний, ему, оценивающему поспешно и небрежно, показались нерушимыми и способными выстоять при любых условиях, даже если он позволит себе своеволие в виде сокрытия важной информации. Тогда Уилхафф, за неимением необходимого при таких решениях опыта и без особого желания просчитывать возможные варианты и составлять стратегии наперед, и помыслить не мог, что даже в их, казалось, нерушимых отношениях он не сможет скинуть с себя груз обязательств без риска вызвать тем самым цепную реакцию, что в конечном итоге развалила бы всю их светлую идиллию, оставляя после себя характерные выжженные шрамы, которым не суждено когда-либо свестись или приобрести иной смысл кроме следствия неудачи, погубившей нечто замечательное. Хорошо еще, что на этот раз процесс уничтожения удалось прервать на начальной, поправимой стадии, но Уилхафф все равно униженно и с неким садисткам наслаждением обругал самого себя за эгоистичный и толком необдуманный поступок, вынудивший их обоих расхаживать по краю пропасти и обреченно смотреть вниз - туда, где начала зарождаться гибель всего ими созданного после годов беспросветных страданий и испытаний. Поэтому он, раз безрассудно избавившись от стесняющей его ответсвенности, поклялся и себе и Орсону, что больше подобное не повторится. И это было чистейшей истиной, ведь ради этих отношений Уилхафф столько раз переступал через себя, пренебрегая принципами и здравым смыслом, так что он никогда больше не позволит всем своим усилиям вот так запросто обратиться в ничего не значащий и не несущий цены прах. Но в конце весны напряжение, сгенерированное множеством важных и трудновыполнимых дел, достигло наивысшей отметки, и Уилхафф почти не сомневался в том, что что-то обязательно пойдет не так. На людях он выглядел все таким же уверенным и непоколебимым, скрывая свои волнения и тревоги даже от Орсона, живущего в то время словно в волшебной беззаботной сказке. Отчасти Уилхафф, мысленно оправдывая себя именно этой причиной, не хотел вырывать его из уютной безопасной утопии, но гораздо больше на его решение не посвящать Орсона в свои намерения и планы повлияло нежелание потом отчитываться перед ним, выслушивать претензии и тратить время на поиски компромиссов. Неоспоримым был тот факт, что Кренник, стоящий по многим параметрам намного ниже Уилхаффа (по крайней мере пока, будучи не представляющим ничего выдающегося мальчишкой) еще не дорос до того, чтобы посягать на право критиковать таркиновской авторитет со всеми вытекающими из него методами и целями. Авторитет, буквально завоеванный Уилхаффом за многие годы жестоких тренировок, постоянно ломающих и по-новому выстраивающих характер, мировозрение и жизненную позицию, безустанного труда, поддерживаемого подобострастным усердием и железной силой воли, и навязчивых, доводивших иногда чуть ли не до одержимости идей. С самого детства, сколько он себя помнил, Уилхаффу напоминали о пренебрежении его семьей в высшем магическом обществе: то родители, чьи речи и нотации о том, как трудно завоевать положение и богатство и как легко их потерять, были пропитаны гордостью за достигнутые результаты, перемешанной с обидой за недооцененные заслуги; то его окружение, состоящее по большей части из отпрысков родов более приближенных к "центру", никогда не упускающих возможности напомнить Уилхаффу о его происхождении, благородном только на фоне окружающей его дикости. Пройдя через годы издевательств и насмешек сверстников, бесчисленные драки и избиения (в которых сам он редко был жертвой), постоянные выговоры и жалобы, Уилхафф все-таки сумел создать себе желаемый образ, множеством путей завоевывая уважение одних и порождая страх в других. В конце концов он создал себе имя, которым больше не пренебрегали, принимая за пустой отзвук фамилии незаслуженно ущемленной семьи, и которое он очень боялся потерять, тщательно оберегая от возможных угроз и посягательств. Опасаясь проделать брешь в своем непоколебимом авторитете изнутри, Уилхафф так и не смог долгое время довериться даже человеку, которого, как он считал, он очень любил.

***

Принять приказ Темного Лорда было легко. Уилхафф не сомневался ни в себе, ни в поставленной цели, ни в последствиях, которые принесут его действия. Выполнить приказ было также нетрудно, что с физической стороны, что с моральной. Тем более учитывая то, что Уилхафф с самого детства наблюдал насилие, практиковался отнимать жизни других существ, и в итоге привык не только к виду смерти, но и к ее вкусу. Как оказалось, обрывать жизни людей не многим сложнее, чем животных, особенно когда уверен в правильности своих поступков и суждений. В конечном счете, разве не стоят жизни нескольких тысяч волшебников пары десятков смертей? С каждым взмахом палочки и с каждым произнесенным заклинанием, под крики и непрерывный звук безжизненно падающих тел Уилхафф все больше убеждался, что стоят, и тем сильнее ненавидел. Яростно ненавидел порядок, при котором он и ему подобные вынуждены прятаться, словно уроды и преступники, скрывая свой дар как какое-то проклятье. Эта ненависть и неприятие идеи, по которой магическое сообщество было вынужденно пресмыкаться перед существами более примитивными и слабыми, полностью оправдывали жестокость Таркина и позволяли ему любые методы на пути к достижению цели. Уилхафф не испытывал ни сожаления, ни раскаяния, ни стыда за то, что совершил, разве что легкую опустошенность и незначительные сомнения, и то уже ночью, когда сидел на Астрономической башне и боролся с навалившейся усталостью и непреодолимой сонливостью. На автомате он неосознанно искал более рациональный способ, хоть и понимал, что поступить иначе не было возможности, и был абсолютно уверен в справедливости случившегося. Уилхафф одновременно и желал, чтобы Орсон был рядом, окутывая все вокруг своим вечным уютом и вынуждая на время забыть об окружающем мире, и боялся, что придется отчитываться и объясняться. Как выяснилось, боялся не зря. Хотя с чего он вообще взял, что происходящее за спиной Кренника останется для него тайной? При том, что тайну эту Уилхафф и не скрывал особо, а просто не рассказывал во избежание прибавления очередной отвественности. Но Орсон, разумеется, что-то узнав из слухов, о чем-то догадавшись самостоятельно, и в конце концов увидев Темную метку и удостоверившись, раскрыл правду и впал в очевидную ярость, за которую Таркин его ни сколько не винил, но которая для него, наивно уверенного в ослеплявшей Орсона сильнейшей любви и в его всепрощении, поначалу была совершенно неожиданной и сбивающей с толку. Только при безуспешной и не очень-то усердной попытке объясниться Уилхафф понял, каким идиотизмом было поддаться эгоистичному искушению и скрывать от Кренника то, что можно было рассказать с самого начала, избежав при этом множество проблем, и каким обидным оскорблением это было для Орсона, униженного недоверием и пренебрежением. Уилхаффу оставалось лишь бессильно соглашаться со всеми сказанными в гневе оскорблениями и обвинениями, пытаясь иногда вставить сомнительно оправдывающие его факты, и внутренне корить себя за отвратительный поступок. А когда Орсон не глядя, но очень метко со всего размаху влепил ему пощечину и унесся прочь, Уилхафф в полной мере осознал ужас случившегося и едва не бросился за ним следом, но потом одумался и решил, что с взбешенным Кренником, неспособным в данный момент анализировать ситуацию, они вряд ли смогут достичь консенсуса. Поэтому Таркин пришел к выводу, что Орсону нужно время, чтобы успокоиться, а ему самому следует все обдумать и заранее подобрать слова для любого возможного развития их диалога, который, как Уилхафф себе пообещал, должен был состояться вечером следующего дня. Но ситуация вышла из под контроля и перестала поддаваться здравому осмыслению еще в тот момент, когда Уилхафф, обычно просыпающийся раньше всех (а этой ночью вообще не спавший и просидевший до утра у камина в гостиной) и вечно карауливший Орсона для того, чтобы вместе с ним (но не слишком рядом и сохраняя тишину, чтобы не привлечь чьего-либо внимания) подняться на завтрак, Орсона так и не дождался. Уилхафф около часа расхаживал по гостиной, нервно оглядываясь к коридору, ведущему к спальням, и успел придумать не одну сотню безобидных и не очень объяснений, почему Кренник не встал к завтраку. Позже, уже ближе к вечеру, Таркин осторожно и не вызывая лишних подозрений узнал, что за весь день Орсон из комнаты так и не вышел, и официальной причиной тому являлось плохое самочувствие. Но это был далеко не самый главный фактор, почему в тот день они так и не поговорили. Намного серьезнее и пугающе встал факт того, что едва Уилхафф наполнялся решимостью и порывался сделать шаг в сторону спальни Орсона, все его нутро тут же начинало кричать в агонии и тянуть в совершенно противоположную сторону. На то было несколько причин, спешно подобранных Уилхаффом в попытке успокоиться и заново выстроить систему поведения. Во-первых, он боялся причинить Орсону новую боль, углубляя свежую, еще не затянувшуюся рану своим появлением, и тем самым еще больше усугубить положение. Во-вторых, как бы Уилхафф этого не отрицал, он боялся быть отвергнутым. По большей части не потому, что не хотел потерять Орсона и окончательно уничтожить их отношения, а из эгоистический соображений. Ведь как кто-то, а особенно такой незрелый мальчишка, мог отказать Таркину, прекрасно осознающему свои изящество, благородство и статность, и умеющему доминировать над людьми будучи и очаровательно обаятельным и подавляющее безжалостным. Такой расклад Уилхафф, всегда небезосновательно уверенный в своем успехе, понять и принять не смог бы. И отсюда вытекала самая главная причина, по которой он решил отложить их с Орсоном разговор на неопределенный срок. Причина, основанная на простой истине, свойственной всем людям, и не несущей в себе ничего удивительного, но для Уилхаффа ставшей роковым открытием. Он привязался к кому-то, и привязался настолько, что утратил абсолютный контроль над своими эмоциями и чувствами, перестал в первую очередь думать о деле, в последнее время все чаще отдавая предпочтение личной жизни и желаниям. Сама идея того, что кто-то может стать для Уилхаффа достаточно важным, чтобы вынудить отбросить в сторону способность мыслить рационально и заставить пребывать в постоянном хаотичном изнывающем волнении была неприемлемой и даже мерзкой, ущемляла принципы и к чертям разносила выстроенную за годы жизненную позицию, заставляла чувствовать себя как никогда виноватым. Виноватым перед собой за то, что позволил появиться уязвимости, ставящей под угрозу все поставленные цели и качество их достижения. Но в то же время какая-то часть Уилхаффа расценивала ситуацию как вызов, приняв который он обяжется доказать, что способен совмещать обязанности и личную жизнь без потерь на обоих фронтах. Он понимал, что смог бы обрубить все связи с Орсоном, переждать, держась как можно дальше, даже сбежать, ничего не объясняя (что позволяло окончание школы), и, некоторое время пострадав и поумирав душевно, в конце концов, избавиться от потребности в другом человеке, хоть и в таком замечательном и уже ставшем близким сердцу. Но потребность эта, в равной мере пугающая и притягивающая, была достаточно сильна для того, чтобы сбить с толку и вынудить ей поддаться, что Уилхафф и сделал, находясь также под влиянием гордости, не позволяющей отступать ни при каких обстоятельствах. На личный разговор Уилхафф все-таки не решился, инстинктивно боясь то ли погрузиться в свою безумную любовь еще глубже, становясь совсем безвольным и совершенно безответственным, то ли под влиянием каких-нибудь непредвиденных факторов из нее наоборот вынырнуть, обесценивая все усилия и сжигая зарождающиеся возможности. Однако он продолжал следить за Орсоном издалека и негодовал от его безрассудного поведения, хоть и понимал, что сам является его причиной. Безмолвно, но окончательно решив, что необходимо что-то делать, и убеждая себя, что на самом деле не случилось ничего непоправимого, Уилхафф по обыкновению своему принялся разрабатывать стратегию, но теперь уже с более ясным умом, успокоенным определившейся конкретикой действий, и без раздирающих на части от неопределенности и непривычности инородных чувств тревоги. Идея с заклинанием, позволяющим переписываться в реальном времени, пришла к нему давно, еще в самом начале их отношений, как альтернатива общению живому, в котором они были ограничены целым рядом обстоятельств. Собственно это была главная причина, по которой он подарил Орсону дневник (причем, поддавшись скудной сентиментальности, такой же точно дневник, как у него, разве что коричневый, а не черный, но даже инициалы были выполнены в том же стиле). Само по себе заклинание представлялось Уилхаффу нетрудным, но в совокупности с так не вовремя начавшимися экзаменами, отнимавшими большую часть физических и магических сил, его создание обходилось ценой всей жизненной энергии, на восстановление которой элементарно не оставалось времени. Находясь в бесконечных заботах, Уилхафф постепенно потерял естественное желание есть и почти перестал чувствовать в этом физическую потребность, а также нарочно урезал часы сна, видя их бесполезной тратой времени. Он понимал, что излишнее злоупотребление таким образом жизни обязательно окажет пагубное влияние на здоровье, но в то же время ему не терпелось проверить свои пределы и продуктивность в различных состояниях. Тем не менее Уилхафф не мог позволить своему окружению заметить появление в своем образе, возведенном в буквальном смысле кровавым путем, трещин, сквозь которые приглядывались полупрозрачные, но досаждающие слабости. Поэтому едва эти трещины образовывались, он перекрывал их самым презрительным взглядом, на какой только был способен, и надменной отрешенностью, в чем безбожно и даже для самого себя очевидно переигрывал, считая, что в глазах других он кажется скорее апатично безразличным, нежели благородно хладнокровным. Но несмотря на все трудности и возникающее порой бессильное желание отступить, к вечеру предпоследнего учебного дня Уилхафф наконец закончил работу над заклинанием и готовился к последней стадии своего плана по возвращению Орсона. Сначала он с час пялился в стену, пытаясь подобрать нужные слова, потом еще бог знает сколько метался по комнате, проклиная свой мозг за отсутствие приемлемых идей. Так и не придумав ничего годного, Уилхафф, едва почувствовав еле заметное зарождающееся желание сдаться на середине пути, бросился писать первое, что пришло в голову. Затем тут же перечитал и пришел к выводу, что написал он полнейший бред. Но все же первый шаг был сделан, и Уилхафф смог вздохнуть спокойно, утвердив за собой право сбросить с себя всю ответственность за дальнейшее развитие ситуации. В конце концов он сожалел и приложил немало усилий, чтобы это доказать, так разве он не заслуживает прощения и второго шанса? Орсон ответил не сразу, и Уилхафф даже подумал, что тот не ответит вовсе, но после нескольких минут, растянувшихся невыносимо надолго, над серебряной рамкой угловатым, но со своим индивидуальным стилем почерком начали выписывается слабо светящиеся слова. Ответ колол своей вызывающей иронией, Уилхафф отчетливо видел, как Орсон старался выглядеть неприступным и вести себя дерзко и независимо, но все равно не мог полностью скрыть обиду. По непонятным ему самому причинам Уилхафф удовлетворенно усмехнулся. От части он немного растерялся из-за ответа Кренника, но также был безмерно рад уже тому, что его не игнорируют, а идут на какой-никакой контакт. А когда Орсон написал, что все это время ждал их разговора, Уилхафф почувствовал себя как никогда глупо, но это уже было не важно, потому что он понял, что Орсон действительно ждал, и что для него точно также ничего еще не кончено, а значит все наладится. На следующий день он точно знал, что ему делать - ждать на Астрономической башне. В тот момент ему казалось, что именно там, в закатном летнем небе, возвышающемся над всем низменным и неважным, и должны происходить такие знаменательные события, как их воссоединение. Они всегда происходили именно в этом месте. Уилхафф был уверен в том, что Орсон придет. И он пришел, принеся с собой абсурдно правильное сочетание уюта и тревоги, но тревоги не тяжкой и омрачающей, а светлой, от которой окрыленное сердце сбивалось с монотонного ритма и перехватывало дыхание, а мысли терялись в легком хаосе. Именно в такой атмосфере забывались слова и единственное, что казалось правильным - это самозабвенно смотреть в голубые как небо глаза, осторожно касаться удивительно нежной кожи и радостно обещать себе, что все будет замечательно.