Ветвь сакуры

      Чуя смотрел в пуленепробиваемое стекло. Чуя глотал выданные таблетки.       Каждый день был скучен и похож на предыдущий — больничный режим сковывал цепями, не позволяя вырваться из пучины однообразия, и порой по ночам было холодно, ужасно холодно. Чуя мелко дрожал, беззвучно роняя на подушку капли слез, лунный свет бил лучами через окно, освещал маленькую сжавшуюся на постели фигурку и все напоминал, не давал забыть: шрамы на запястьях были похожи на чужие, в груди болело все так же, без остановки. Быть может, его побалуют антидепрессантами. Быть может, дадут что-нибудь повеселее.       Но смутная печаль все равно поглотит его.       Чуе стала знакома теснота смирительной рубашки: он был склонен к самоповреждениям, склонен к агрессии, и его стягивали бережно, почти до хруста ребер; мужчина был благодарен безликим врачам и вырывался только для того, чтобы насладиться их хорошей работой, чтобы найти свободу в неволе. Психозы появлялись периодично, на их время он неизменно жался к мягким стенкам одиночной камеры и кусал губы в кровь, лил реки слез, молясь о том, чтобы таблетки наконец подействовали.       Иногда он видел краем глаза знакомый силуэт.       Иногда он замечал во мраке блеск карих холодных глаз.       Чуя искренне извинялся перед медсестрами за предоставленные неудобства и всей душой желал избавиться от этого ужасного кошмара. Сидя вечерами на подоконнике общей комнаты, он думал о том, как было бы неплохо выкурить сигаретку-другую, и скучал, сменяя мысли о грубых забинтованных руках на воспоминания о руках мягких и чистых, нежно гладящих по голове. Его светлое теплое солнышко не появлялось из-за туч уже очень давно: Чуя понимал, Чуя знал, что с ним сложно. Он не винил его и принимал одиночество как должное, даже почти не жалел — разве что только самого себя, лишь бы ненадолго успокоить тоскующую душу. Ему было грустно. Он томился. Он снова лил слезы, и ему даже хотелось на ту чертову психотерапию.       Он сам запер себя здесь. Запер ради будущего в попытках уничтожить горькое прошлое.       Иногда ему снилась темнота и громкий крик — истошный вопль, разрывающий пустоту, чуть ли не поросячий визг, срывающийся на тихое пищание и редкие всхлипы. «Ты не мог, не мог, не мог!» — неслышный шепот, но ладони были перепачканы в крови, а улыбка застыла на чужих мертвых губах, все в той же глупой насмешливой манере: Чуя терпеть не мог, когда он так улыбался.       То был крик Чуи.       «Все кончено, — говорил себе Накахара, — все в прошлом, ничего не изменить...» И поспорить с собой он мог только одним.       «Я не успел».       Чуя любил грозу, любил смотреть, как капли дождя застывают на стекле и скользят вниз, словно бесконечные дорожки слез. Ему нравился запах свежести и озона, нравилась холодная влажная земля и мокрые зеленые травинки, щекочущие подушечки пальцев, но в такую погоду на прогулку не выпускали, и он скучал, молча представляя, как выйдет к морю, в самый ливень, и ступит несколько шагов к ледяной бездне, добровольно проваливаясь, падая глубоко и отчаянно, про себя обещая больше не кричать.       Свет пробился сквозь тучи.       В череду серых дней неожиданно капнули желтой краски; Чуя сидел в комнате отдыха в уголке мягкого диванчика, стискивал в руках небольшую подушку, глядел в пустоту в абсолютной апатии, предчувствуя, как скоро сорвется: может, сегодня, а может и через неделю, но дверь открылась, и под надзором его лечащего врача вошел он.       Парнишка нежно неуверенно улыбался, сжимая в руках небольшой букетик желтых тюльпанов, а Чуя вглядывался в его лицо, пытается понять, не мираж ли это, не издевается ли над ним его собственный больной разум.       Доктор подошел и невесомо положил руку ему на плечо.       — У Вас посетитель, Накахара-сан.       И зашагал прочь, оставляя в относительном одиночестве — все равно будет стоять где-то рядом.       А Ацуши наоборот приблизился, присел рядом, смотря в букет и сминая пальчиками обертку.       — Чуя, — тихонько протянул он, несмело поднимая взгляд.       Чуя повернулся к нему, обнял медленно, крепко и отчаянно, судорожно цепляясь за рубашку, и Ацуши обхватил его в ответ одной рукой. Плечики с рассыпанными по ним рыжим вьюнком волосами едва подрагивали — Накахара плакал, он думал, что больше никогда его не увидит.       — Ну же, Чуя, не плачь. — Накаджима отложил букет и обхватил ладонями его лицо, заглядывая в мокрые лазурные глаза.       Серый исчез под гнетом других цветов: глубокий кремовый оттенок стен, играющий контрастом с закатным солнцем, пятна ярких пестрых теней-пациентов, смазанных на дальнем плане, но прямо здесь, прямо перед глазами — свет янтаря, отливающий ярким лиловым пурпуром.       — Будешь плакать — тебя снова от меня заберут. Лучше улыбнись, — сказал Ацуши и улыбнулся сам; солнечный нежный мальчик, воплощение чистоты и света.       Свежо было воспоминание о том, как Осаму осквернил его, очернил своей поганой гнилой кровью.       А теперь, наверное, смеется припадочным смехом где-то в Аду и так же, как Чуя, роняет слезы, с разницей лишь в том, что удивляясь им. Его наказание — его обыденная жизнь: притворяться веселым, притворяться счастливым, надевать маску полноценного, а в черной жадной душе страдать и желать чего-то большего, непостижимого. Врать всем настолько хорошо, чтобы забываться самому, терять себя настоящего и не видеть бревна в глазу — не видеть собственных страданий и поражаться их существованию.       Слезы не подчинялись разуму, Чуя сморгнул капли с мокрых слипшихся ресниц, но улыбнулся покорно, с ноткой хрупкой радости, несмотря на боль, стягивающую глотку, несмотря на желание биться в конвульсиях и вопить в попытке уничтожить себя.       — Я скучал, — тихо и измученно выдавил из себя он, и в рыжину волос мягко вплелись тонкие пальцы.       — Я тоже, — ответил Ацуши и прижался губами к приоткрытому соленому от слез рту, трепетно целуя. — Полгода прошло. Скоро зацветет сакура. Хочешь посмотреть?       Прижиматься лбом ко лбу, чувствовать тонкое, почти незримое успокоение и шептать в ответ, прикрыв глаза:       — Не могу. Он не отпускает меня.       — Тогда останься с ним и уговори его. Чуя, — произнес паренек, прижимая его к своей груди. — Ты хочешь убежать. Ты хочешь забыть. Я понимаю. Но ты... не сможешь. Прошлое не отпустит, оно будет цепляться за тебя до конца твоей жизни, и чем оно тяжелее, тем этот конец будет ближе. Ты можешь облегчить его. Можешь жить с ним...       — Я не могу, — надрывно зашептал Чуя и снова затрясся от нервных всхлипов. Хотелось зарыдать во весь голос, заистерить, да похлеще, чем в прошлый раз, но он сдерживался, и горло болело — острый болезненный комок застрял плотно, ничем его не вытолкнешь.       — Будь сильным, — громче и настойчивей сказал Накаджима. — Я... Поверить не могу, что ты сдался. Что... сломался.       — Этот ублюдок...       — Тихо-тихо. — Ацуши прижал его плотнее к себе, глянул на врача, беседующего с санитаром, но все равно наблюдающего за ними. — Я рядом.       — Ты бросил меня. Бросил, как и он, — плевался Чуя, хотя говорил себе «не виню», обманывал.       — Не сравнивай меня с ним, — проговорил парень тихо, почти беззлобно. — Он плевал на свою ответственность и оставил тебя с чувством вины, его эгоистичность и лицемерие непростительны, но я... — Ацуши вздохнул. — Вам было сложно. Потому что он — идиот. Нам будет еще сложнее по той же самой причине. Я не хотел брать на себя ответственность, которую не смогу понести, чтобы потом не ранить тебя ненароком, я боялся и... думал. Ты ведь знаешь, почему меня так долго не было — чтобы... Чтобы было проще разорвать эту связь, если я не решусь. Но теперь я рядом, и я не брошу тебя. — Чуя, кажется, снова плакал, подрагивая в теплых объятиях. — Пройди терапию. Не забывай прошлое — запомни, чтобы знать ту боль, знать и двигаться вперед.       Как бы он ни был запятнан, свет все равно будет пробиваться прямо из его любящего нежного сердечка. Ацуши ведь тоже... тоже ненавидел свое прошлое. Бесконечные побои, пытки, ежедневные невыносимые унижения...       — Ты... тоже запомнил? — Чуя хотел убедиться.       И вот они, сломленные и измученные жестокими людьми без моральных принципов; моралисты и неженки долго не живут — их топчут сильные и безжалостные. Накахара был сильным, но рухнул с Вавилонской башни, сброшенный предателем, а Ацуши как раз туда взбирался и помогал каждому, кто встречался ему на пути, несмотря на то, что в его лодке было место только для одного человека.       — Научись говорить о прошлом вслух, — сказал Накаджима загадочно. — Мне под ногти вбивали щепки, — а улыбнулся широко, Чуе даже не верилось. Наверняка это было чертовски больно, до слез и криков, отчего же он хотел помнить эту боль? — А что было с тобой? — спросил он так, будто не требовал ответа, и поднялся с дивана, укладывая букет Накахаре на колени. — Выздоравливай к ханами. Мы должны съездить к Осаму на могилу и обязательно оставить ему веточку сакуры. Он был бы рад.       Чуя протянул руку вперед, не желая отпускать, крепко вцепился в его ладошку пальцами, будто боялся потерять его навсегда, и сжал, не разрывая зрительного контакта.       — Ацуши.       — Я не брошу тебя, — сказал он уверенно. — Теперь приду в пятницу, не скучай без меня, — наклонился и с улыбкой поцеловал в губы, облизывая.       Рука выскользнула из руки, перед глазами — спина, и паника разрывала грудь на пару с нежностью. «Дождусь, — подумал он и сжал кулаки. — Выздоровею».       До апреля оставалось два месяца.       До следующего нервного срыва...