No Colors

      — Отец больше не вернётся, — Куро сказал это в привычной ему манере — лениво, чуть растягивая слова, словно с трудом подавляя зевок. Красные глаза были полны спокойствия, и даже на лице не дрогнул ни один мускул.       Хайд помнил, как тогда вскочил со стула и чуть не накинулся на старшего брата. Он не мог понять, как Куро — самый первый в семье, самый близкий из всех братьев к отцу — способен так спокойно говорить о смерти человека, который приютил их и полюбил, как родных детей. Хайд, который всегда обожал драмы и трагедии, который глотал всю литературу, как другие дети — конфеты, слишком много чувствовал и злился, потому что другие не были такими же. Почему Гнев, Зависть, Обжорство, Похоть, даже Гордыня, которому всего девять лет, так спокойно себя ведут? Разумеется, их лица печальны, губы поджаты, а цвет глаз потемнел на несколько оттенков, но только Хайд не смог сдержать поток горьких слез, а от боли ему хотелось вырвать себе волосы на голове. Значит ли это, что все они сильные, и лишь он один — слабак?       Лихт сказал бы, что да. Даже не так — он уже сказал это.       Но разве можно считать преданность кому-либо слабостью?       Любой ответит: «да». И будет прав. Хайд сам считал так же, но он просто не умел по-другому. Он слишком сильно любил людей, если привязывался, то крепко и навсегда. Словно невидимая цепь скрепляла его сердце и сердце другого человека, означая — теперь они всегда будут рядом.       Хайд никогда не бросил бы человека, которого любит. Это они постоянно бросали его.       И когда такое случалось — что человек исчезал из его жизни — Хайду казалось, словно он тянул за собой невидимую цепь, которая разрывала сердце Хайда, вырывая из неё большие кровавые куски. По другому объяснить страшную боль, которая зарождалась с их уходом, Хайд не мог.       Он страдал, очень долго, мучительно, потихоньку сходя с ума от боли, потому что нельзя забывать тех, кого любишь. Куро, Лили, Гнев, Обжорство — все, конечно, будут хранить память об отце, но через какое-то время всё вернётся в прежнее русло. Гнев снова будет на всех орать, Лили — смеяться и раздеваться, Хью — ныть из-за какой-нибудь игрушки, которую ему не купили, а Обжорство — пожирать всё на своём пути. Куро продолжит проводить счастливые дни со своим соулмейтом, абсолютно не желая что-либо делать, а Джиджи уйдёт черт знает куда, никому ничего не сказав, и будет появляться только на праздниках. Всё будет как всегда. Жизнь продолжится. И только Хайда время обойдёт стороной, решив, что ни к чему ему забывать этих людей, пускай боль навсегда останется в его душе.       Хайд, с самого детства обожавший театры, создал один такой, чтобы навсегда сохранить память об ушедших людях. Он был у него в душе.       Призрачный театр, в котором тени играли счастливые роли, а сам Хайд был главным актёром, прячущимся за яркой одеждой и цитатами Шекспира. Он вытворял на сцене что-то отталкивающее, чтобы люди даже близко не подходили к его обители, или, наоборот, широко улыбался случайным прохожим, которым приходило в голову заглянуть внутрь. Семье и немногочисленным друзьям вход сюда был запрещён, чтобы никто из них не увидел, что Хайд медленно, но верно, сам становился тенью.       Лихт, несмотря на все запреты, ворвался не только в театр, но и каким-то образом взобрался на сцену, оказавшись слишком близко к Хайду. Он был такой яркий, что тени прошлого просто растворились в его свете, а Хайд впервые за долгие месяцы пребывания во тьме почувствовал себя живым.       Лихт правда похож на ангела. Хайд видел в нем ослепительно-яркий свет надежды на счастье и светлое будущее. Идти на свет, конечно, хорошо и — что самое главное — правильно (какое отвратительное слово). Но Хайд хотел остаться в своём призрачном театре, наедине с тенями прошлого.       Поэтому Хайд выгнал Лихта, игнорируя все попытки вытащить себя наружу, вернуть в мир, и запер двери театра, снова оставаясь наедине с тенями, которые почему-то не казались больше такими прекрасными.

***

      Хайд не сказал больше ни слова Лихту. Просто развернулся и отправился домой — не к Куро и остальным, а к себе домой, где когда-то жил с Офелией. Хайд укутался в зелёный плед (зелёный — цвет Офелии, он сам выбрал этот плед), сел на диван в гостиной и долго, очень долго пялился на стену. Время от времени мимо дома проносились машины, и их фары бросали мимолетные блики на фотографии, лишь на несколько секунд освещая гостиную.       Хайду мерещились тени.       В ту ночь он так и не заснул.       А утром узнал, что Лихт уехал в Эстонию, чтобы провести там очередной концерт.       На репетиции ничего не получалось, Хайд запутывался в собственных словах, постоянно в кого-то врезался, даже облил Акуру кофе. В итоге Гил оправил его домой, чтобы «пришёл в себя, а до этого времени, чтобы ноги твоей здесь не было». Вернувшись домой, Хайд прочёл сообщения от Гнев и Обжорства, со спокойной душой проигнорировал их и всё оставшееся время просидел перед экраном телевизора, бесцельно переключая каналы.       То, как болело сердце, словно от него оторвали огромный кусок, он старался не замечать.

***

      Хайд выбрал этот день не по какой-то определенной причине. Сегодня не день его рождения, не день рождения и не день смерти Офелии или отца, и даже Шекспир не сделал ничего особенного в этот день много лет назад. Сегодня такое же пустое, как и вчера, как и позавчера, как и все остальные дни до этого. Но Хайд понял — пора.       Любой видящий цвета человек скажет: «Сакура — самое красивое в мире дерево». С этим трудно поспорить: вид прекрасных нежно-розовых лепестков, летающих по улицам благодаря тёплому апрельскому ветру, мало кого оставит равнодушным. Хайд с секунды смотрел на лежащие под ногами листья и вдруг подумал, что они напоминают черный шершавый ковёр.       Небо было бесцветным.       Люди, спешащие куда-то, не обращали на него внимания.       Шекспир как-то писал:

«Любовь — над бурей поднятый маяк, Не меркнущий во мраке и тумане, Любовь — звезда, которою моряк Определяет место в океане.»

      Хайду казалось, будто он — моряк, чью любовь забрал безжалостный океан, обрекая самого парня на вечные странствия по бескрайним водам. А ещё ему казалось, будто Лихт и есть та самая звезда, благодаря которой Хайд нашёл сушу. Она была так близко, он видел её, но вместо того, чтобы идти к своему спасению, развернул корабль, возвращаясь в бесцельное странствие по океану.       Стоя на мосту, Хайд смотрел вниз, на быстрые воды в двадцати футах под ним. Дождавшись, пока рядом никого не останется, парень перелез через парапет и задумчиво уставился на реку. Сейчас ему правда казалось, будто он — моряк, собирающийся отправиться к своей любимой, на дно океана. От этих мыслей не становилось страшно, наоборот, его окутало какое-то молчаливое умиротворение. Хайд прикрыл глаза. Он отпустил парапет и сделал шаг вперёд.       Перед глазами возник образ Лихта.       Хайда словно холодной водой окатило. Он резко развернулся, чувствуя, что всё тело уже находится в состоянии невесомости, а одна нога, ещё секунду назад стоявшая на крохотном выступе, соскользнула вниз. Хайд еле успел ухватиться рукой за железные перила. Он висел над рекой.       Хайд подтянулся вверх, чувствуя страшную боль в руках, во всем теле. Каждый удар сердца гулким эхом отдавался в ушах, воздуха практически не хватало. Кое-как встав дрожащими ногами на крохотный выступ, он присел, хватаясь руками за перила, словно за самую ценную драгоценность в жизни, и коснулся лбом колен.       До него вдруг кое-что дошло.       Он чуть не умер. От осознания того, что это чуть не произошло, захотелось плакать.

***

      Если бы меня не стало, Лихт-тян перестал бы видеть цвета, подумал Хайд, наблюдая за тем, как небо за иллюминатором из розового постепенно превращалось в нежно-голубое. Для блондина, конечно, серый цвет лишь стал на несколько оттенков светлее, но этого было достаточно, чтобы понять: наступает утро.       Самолёт коснулся бетонированной дорожки только к обеду. Лондон встретил Хайда резкими порывами ветра и сильным дождём, так что парень промок до нитки, вспомнил самые жестокие проклятия и, наверное, сломал все зубы, пока ловил такси. Он чувствовал, что очень скоро ему придётся заплатить за такое пренебрежение к своему здоровью, а пока что парень распаковывал небольшую сумку, полную только самых нужных вещей, которые он захватил с собой из Японии. Приняв горячую ванну, Хайд оделся, привёл себя в порядок, бросил быстрый взгляд на настенные часы в коридоре и глубоко вдохнул. Он вышел из номера, чувствуя, как бешено бьется его сердце.       У театра его встретил Кранц.       — Не волнуйся, Лихт до сих пор не знает о нашем «маленьком секрете», — менеджер подмигнул подошедшему парню.       Хайд облегченно выдохнул, хотя в мужчине не сомневался ни на секунду.       — Спасибо, что помог мне, — поблагодарил он и принял из рук Кранца свой билет.       — Ой, не благодари! Я ведь желаю Лихту счастья, — Кранц улыбнулся, а потом неожиданно потрепал Хайда по волосам. — И тебе тоже, кстати.       Хайд ошалело на него уставился, а потом улыбнулся.       — Только мои действия могут привести к твоей смерти... Лихт готов из тебя отбивную сделать.       Хайд кивнул, обреченно вздыхая.       — Понимаю, — разумеется, он его понимал: после месяца молчания. — Думаю, справлюсь.       — Я тоже, — Кранц улыбнулся и направился в сторону театра. Хайд пару секунд потоптался на месте, пытаясь унять бешено бьющееся сердце в груди, и последовал за менеджером.