machaon

      Впервые за месяц ночь настолько светлая, будто на небе вместо изящно изогнутой освещённой части луны установлено несколько прожекторов с рассеянным светом. Юнги вдыхает сухой пыльный воздух и выдыхает терпким ароматом табака в открытое окно, навалившись на деревянную раму лоджии. Сигаретный дым как взбитые сливки обволакивает лицо, блокирует обзор на единичные звёзды и не потухшие окна многоэтажек. Уставшие, покрасневшие глаза неприятно жалит никотином, и раздраженная слизистая начинает зудеть. На нём чужая фланелевая рубашка, которая всё ещё сохраняет запах своего истинного обладателя, накинутая на голое тело, потому что одеваться полностью было слишком лениво. Обнажённые икры и бедра морозит, и, в попытке согреться, он попеременно разглаживает охлажденными стопами голень. Серебристый прах сигареты рассыпается поверх иссушенных мертвых цветов нежно-лиловых фиалок в стеклянной гробнице с окурками. Юнги отчетливо ощущает неотрывный взгляд, отягощённый, от которого начинает знобить с тройной силой и шумит в ушах. - Может, прекратишь это? – кажется, из-за внезапно возросшего тремора половина сигареты совершит самоубийство, впечатавшись в асфальт, и Юнги действительно искренне будет грустить по ней. - Ты какой-то неземной сейчас. Нет, всегда, - Чонгук вымораживает подобными идеалистическими взглядами и гипертрофированно-патологическим чувством прекрасного, продолжая нагло разглядывать белоснежные нагие бедра с видимым венозным рисунком под кожей. Юнги буквально осязает, словно Чонгук не смотрит на него, а с нажимом давит пальцами и ладонями, вминая парализованные мышцы ближе к костям. - Особенно в моей одежде. Потому что это подчеркивает твою полную принадлежность мне, - Юнги бы хотелось сбить эту самоуверенную спесь из чужих речей, вырвать язык и засунуть в глотку как можно глубже, но он вспоминает про болезненные ярко-сиреневые гематомы на шее и багровые следы от тугой веревки в области лодыжек и запястий. И осознает, что единственным, кому глубоко засовывают в глотку, является он сам.