Четвертый путь

Центр тяжести мягко перемещается от одной ноге к другой незаметным усилием мышц. Носок ноги прощупывает пол, совсем мягко, совсем невесомо, а потом плотно прижимается к нему. Плавное движение влево. Оружие плывет вслед за руками, пока глаза неотрывно следят за противником. Стойки низкие, заряженные, готовые выстрелить в любой момент. Ощущение затянутого лука висит в воздухе последнюю пару минут, отчего становится жарко, но сосредоточенное сознание этого даже не замечает. Плечи опущены, дыхание сдержанно и спокойно. Еще шаг влево, по дуге, не позволяющий тому, кто в центре, расслабляться ни на секунду. А если это и произойдет, кто-то из троих обязательно это заметит. Все ждут только одного — возможности. Момент атаки может предрешить исход поединка, изменить его в сторону много слабейшего, если только он будет предельно внимателен. Опрометчивость — один из основных врагов воина, как правило, рано или поздно ведущий к смерти. За секунды выжидания можно заметить очень многое, например, слабость врага, выражающуюся в поврежденной ноге, на которую тот избегает наступать. Можно оценить его реакцию, взгляд, любые движения, а язык тела способен сказать знающему человеку очень многое. В конце концов, можно просто хорошо продумать первую атаку, а в это время того и гляди противник на что-нибудь отвлечется. Из всех троих разве что Майки не особо утруждал себя предельной концентрацией. Нет, конечно, он был внимателен, но рядом еще были Лео и Донни — кто-нибудь из них обязательно начнет, а он уже подхватит. За годы совместных сражений Микеланджело сформировал для себя такое правило: если хочешь, чтобы все прошло гладко, позволь атаковать первому кому-то из братьев. Ведь Лео лидер, а Донни мозг. А раньше, когда с ними был и Раф, следом за ним вообще не страшно было идти в бой. Если не собьет тараном с ног того, кто умудрился выступить против четверки, всего-то и нужно было, чтобы сразу же после нанести удар ошарашенному бедняге в удачное место — и дело сделано. А если не сделано… Ну, тогда в ход шли планы Лео. В данный момент, как, впрочем, и зачастую, основной задачей Майки было грамотно подхватить вихрь атак и низвергнуться на противника всей своей мощью. И хотя по центру братьев ожидал сенсей Сплинтер, общепринятые правила оттого не менялись, наоборот: в бою с ним нужно было сделать все максимально чисто и качественно. Лео переложил катану из одной руки в другую, тем самым привлекая к себе внимание Йоши. Тот лишь дернул ушами и бросил на сына быстрый взгляд почти без поворота головы. Естественно, при этом не открывшись. Раньше, еще не так давно, крыс позволял себе спарринговаться с черепахами играючи, не в полную силу, даже со всеми сразу. Сейчас эти сражения давались ему с трудом и требовали предельной выдержки, реакции, силы и скорости. Даже против одного все было не так просто, и уже каждый мог похвастаться тем, что имел за плечами честную победу над собственным отцом, и даже не одну. Сплинтеру оставалось лишь только гордиться ими, стараясь не позволять собственным годам брать свое, поддерживать форму и самому достигать новых высот. Атака произошла, как всегда, неожиданно. Первым в бой ринулся Донни, четко уловив момент, когда сенсей был наиболее уязвим для атакующего в его позиции. Два быстрых шага — и длинный тычковый с помощью бо. Сплинтер изогнулся дугой, избежав атаки, пригнулся от режущего катаной и ушел по диагонали в сторону — плавно и быстро. В данную секунду это местоположение сводило эффективность атаки Майки на нет, поскольку путь до учителя ему сейчас преграждал Лео. Не растерявшись, младший перепрыгнул через панцирь брата на манер того, как прыгают в чехарде, и атаковал отца одновременно с Донателло. Йоши ловко уклонился от обоих ударов, его хвост просвистел сразу над полом, но достать кого-либо этим не удалось. Два длинных шага назад для создания дистанции, уход по дуге — и вот уже Майки закрыл собой Донни. Лео атаковал на бегу, уже двумя катанами. Наступив на тупую сторону лезвия одного из клинков, Сплинтер помешал лидеру быстро разогнуться, но тот так и не выпустил меч из рук. Вместо этого он рассек воздух в опасной близости, помешав атаковать и заставив отступить сенсея прямо в руки поджидающих его Майки и Донни. Череда быстрых атак — и в один момент Сплинтер просто вырывает бо из рук гения. Ему понадобилось лишь сократить дистанцию между ними сразу после короткой остановки шеста на ударе, левая лапа перехватила бо возле головы, правая — над коленом, чуть впереди, и резким кручением-рывком Хамато Йоши заставил носителя фиолетовой повязки упасть на пол. Низкая стойка замедлила падение, что в свою очередь позволило дольше не выпускать из рук собственное оружие, а уже это замедлило самого Сплинтера. Он отбил брусок атакующих его нунчак шестом прямо в воздухе, ударил быстрым колющим, но Майки успел отскочить. Крыс также намеревался уйти в сторону, ведь в сражении с несколькими противниками важно было держать дистанцию. Однако этому не позволил случиться Донателло, не просто упав отцу под ноги, а произведя захват. Тут же подскочил и Лео. От рассекающего горизонтального маха Сплинтер ушел в смазанном перемещении йори-аши, а вот под рубящий подставил Донни, для этого немного развернув стойку. Умник и сам не понял, как оказался на траектории меча, но Леонардо сумел вовремя остановить атаку. Короткое смятение, моментальный испуг — и Йоши вырвал из ослабшего захвата свою ногу, ударив ею мечника пронзающим боковым кекоми, пяткой в грудь. Лео отбросило прочь. Вновь наступающего Майки он отрезвил широким махом бо в его направлении, никуда конкретно не целясь. Тот в нерешительности на мгновение остановился. Дистанция для работы нунчак довольно близкая. В отличие от бо, ее не слишком удобно корректировать и уж точно не получится ударить дальше вытянутой руки плюс длина бруска с короткой цепью и меньшей части другого бруска. В целом это все равно меньше, чем потенциальная дистанция стандартного рокусякубо, то есть бо длиной в шесть сяку, ведь его еще можно взять и за конец. А потому мгновенно сложив все это в голове, Микеланджело решил не рисковать, а подождать более подходящего шанса. К тому же, там ведь уже и Лео приходил в себя…       Вызвав небольшую заминку, Сплинтер тем временем избавил от захвата и вторую ногу. Перехватив запястье Донни, он выкрутил его и дополнительно надавил на локоть, заставив гения ойкнуть и для облегчения боли перекатиться на живот. Посох был предварительно выпущен из рук и оставлен на полу, а крыс прыжком приблизился к Майки — единственному, кто был способен вести бой в ближайшие несколько секунд. Хайто-учи — удар по кругу ребром ладони со стороны большого пальца — младший заблокировал предплечьем. Отступил немного, попробовал атаковать, но лишь слегка коснулся нунчаками длинного бордового халата сенсея. Коротким махом планировал обкрутить цепь вокруг запястья Сплинтера, но тот быстро вернул руку и снова атаковал. Второй удар в район плеча Йоши таки провел, но получился он смазанным из-за блока, а потому должного эффекта не оказал. И в одну секунду чутье подсказало ему, что позади уже кто-то стремительно рвется в бой. Благодаря чуть увеличившейся дистанции до мастера нунчак крыс позволил себе быстро обернуться, когда на лице Майки сверкнула довольная ухмылка. Сейчас все получится! Они с Донни бросились на Сплинтера одновременно. Но так получилось, что тот увидел обе их атаки, и хотя успеть среагировать было тяжело, он все-таки это сделал. Как круговой удар бо, так и удар древком нунчак были нацелены в дзедан, уровень головы. И первый, и второй — стремительные выпады, почти отчаянные, и именно поэтому случилось то, что случилось. Рукоять нунчак прошла чуть выше, свистнув над бо, а мгновением позже посох встретил цель, но уже не Сплинтера. Край шеста угодил прямо в скулу Микеланджело, и хотя удар частично был погашен о руку, направлявшую нунчаки, это все равно сбило Майки с ног, по большей части по причине резкого рефлекторного отдергивания головы в сторону. Донни тут же замер, и вовсе забыв о схватке, а потому получил ожидаемый удар и с перекатом врезался в одну из стен. Единственный оставшийся сейчас на ногах Лео встретил отца во всеоружии. И пока они немного отступили, не прекращая схватку, Майки принял сидячее положение и накрыл пульсирующую скулу ладонью. — И что это была за атака? Ты должен был сделать ему подсечку! — воскликнул мутант, обернувшись на валяющегося в трех метрах Донателло. Гений поднялся со стонами и медленно выпрямился, прислушиваясь к собственному телу. И только тогда осмыслил долетевшие до ушей слова брата. — Но… я думал, ты сделаешь подсечку. У тебя была более выгодная позиция. — А вот и нет! Ты нападал со спины, это я должен был атаковать в голову! Сплинтер и Лео, услышав возгласы, остановились. — Ямэ! — громко объявил глава семейства, надеясь, что эта команда коснется и начавших спорить сыновей. — Сенсей на меня обернулся, ты хоть понимаешь, что никакого эффекта неожиданности бы не получилось! — повышать голос начал уже Донни. Микеланджело сжал кулаки. Его подпитывала обида и злоба, нужно было выпустить эмоции наружу, а для этого возразить гению, и не так важно, уместен ли будет его аргумент. — Все равно! Я вел бой, значит, за тобой была подсечка! — Вообще-то ты сражаешься не один! Хамато Йоши тяжело вздохнул и сложил руки за спиной. Примирить братьев взялся Лео, подойдя к обоим и выставив ладони вперед в успокаивающем жесте. — Так, парни, спокойно. Все нормально, давайте не будем ссориться из-за такой еру… — Ах так! Ну и делай тогда что хочешь, я ухожу! — младший развернулся и тяжелой поступью направился к сёдзи, ведущим в холл. — Микеланджело! — окликнул его отец. — Какая разница, сенсей? Тренировка уже окончена. Лео смотрел ему вслед, растерянно моргая. Он хотел остановить его, одернуть, образумить, ведь вот так уходить из додзё было нельзя — не закончив поединок, не проведя ритуалы, да даже не поклонившись! Это было неправильно, но какое-то внутреннее ощущение беспокойства, вины и чего-то еще ему помешало. Лео никогда бы не подумал, что однажды ему будет трудно говорить с собственным братом. А потом он перевел взгляд на Донни и встретил на его лице почти такую же злобу, какая была и у Майки. Гений шумно выдохнул и сложил руки на груди. — Я ничего не хочу сказать, но… по-моему, тебе просто нужно было извиниться за тот удар. — Он набросился на меня с упреками. Как, по-твоему, это было сделать? — недовольно заметил Донни. И тем не менее, он повернулся к Сплинтеру и глубоко поклонился. — Простите за это, сенсей. Я помирюсь с ним. Большое спасибо за тренировку. Когда Донателло ушел, Лео с отцом остались одни. Несколько секунд молчания казались неловкими, порождая у Леонардо желание чем-то их заполнить. Йоши подошел к дереву, взял оставленную у ствола трость, упер ее в пол и положил сверху обе руки. А потом обратил внимание на то, что старший из черепах все не уходит. Лео смотрел в сторону выхода, задумавшись о чем-то, что не давало ему покоя. Он выглядел рассеянным и огорченным, и миллионы невидимых мыслей парили вокруг него в воздухе. Спринтер не мог этого не заметить. Мечник развернулся к отцу, пытаясь сохранить лицо, и поклонился куда ниже, чем это было нужно, выражая таким образом извинения за остальных. И довольно долго не выпрямлялся. Крыс знал своего приемного сына даже слишком хорошо, пусть и не всегда это показывал, и он понимал, что прямо сейчас, в этом низком поклоне, Леонардо прятал от него свою нерешительность вместе с глазами. Лео вполне хватало опыта и мудрости для многих решений, которые судьба требовала его принять, даже несмотря на его юный возраст. И зачастую Йоши не вмешивался, потому что истинной мудрости нельзя научить, она строится на твоих собственных поступках и выводах. Однако же сейчас он чувствовал на уровне интуиции, что Леонардо совсем заплутал где-то в темном лабиринте и отчаянно искал из него выход. — Я вижу, что-то беспокоит тебя, сын мой. Поделись с отцом своими мыслями. Мутант поспешно выпрямился, его глаза забегали, но тон Сплинтера был нерушим. Он говорил спокойно, но твердо, уверенно, и хотя он ни к чему не принуждал, Лео и сам теперь захотел с ним поделиться. Отрицать его слова уж точно было глупо. — Я… думаю… может быть, мне это только кажется, но… даже не знаю, как сказать, — делая большие паузы, пытался начать он. — Не спеши. Просто скажи, что вертится у тебя в голове. Собирая мысли в кучку, мечник сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, так, как всегда делал перед медитацией. А потом слова поплыли сами собой единым связным потоком: — Сенсей… помните, в прошлом месяце мы говорили о том, что я, как лидер и старший брат, должен оберегать братьев? Чтобы никто из них не оступился и чтобы наша семья не раскололась. Я доверяю им, так, как только могу доверять. Если от кого-то из них будет зависеть моя жизнь, я ничуть не испугаюсь, и я спокоен за свою спину, когда ее прикрывает кто-то из них. Но несмотря на все это… по какой-то причине я больше не чувствую того единства команды, которое всегда чувствовал раньше. Мы все и правда… будто сражаемся поодиночке. И у меня уже совсем редко получается предсказать, что сделает тот или другой в конкретный момент поединка. Да и не только в сражении, это чувствуется даже в повседневных мелочах. Мы будто отдалились друг от друга… Сплинтер внимательно выслушал его, после чего задумчиво хмыкнул, погладив когтистыми пальцами тонкую бородку. Он уже давно подозревал что-то подобное. — Мы все еще семья, но от нашей команды мало что осталось. Так зачем, скажите, тогда нужен лидер? — Скажи-ка мне, Леонардо. Ты смог бы построить дом, пусть даже самый простой и маленький, без хорошего и надежного фундамента? — Э-э… нет. — А простоит ли твой дом долго при постоянной непогоде, если его никоим образом не чинить и не укреплять? — Нет, сенсей, — ответил Лео, понимая, к чему клонит отец. — Твоя команда — это тот самый дом. Если ты хочешь, чтобы он простоял как можно дольше, его нужно постоянно совершенствовать. Это большая и сложная работа. А вот если у дома рухнет фундамент, исправлять что-то будет уже поздно. Лео задумался. В метафорах все выглядит просто и понятно, но что конкретно ему нужно делать? Он пытался поговорить с каждым лично, выяснить, не нужна ли им помощь, помочь разобраться в возможных проблемах, только вот помогать это совсем перестало, а братьям, кажется, лишь в тягость его желание заглянуть в душу. Что касалось проблемы с Рафом, здесь он ожидал, что общие трудности сплотят их, но отчего-то вышло совсем иначе. — Я понимаю, что тебя отравляет. Но ты уже и сам убедился, что Рафаэль представляет опасность для города. Пока все это не зашло слишком далеко, пока жертв не стало слишком много, и эти жертвы — не твои родные… — на этих словах Лео нахмурился, — ты знаешь, что нужно делать. Подбери нужные слова и объясни все Донателло и Микеланджело. Они могут не соглашаться со мной, но твое с ними мнение должно совпадать. И когда они все поймут, ты вернешь свою команду. Прийти к общему мнению… Сейчас, когда Леонардо все обдумал с этой стороны, причина их почти незримого разобщения была ясна, как божий день. Он потерял команду, потому что каждый сейчас был на своей волне, у каждого были мысли, которые не разделяли остальные, каждый о чем-то не хотел говорить. Вот только… что он должен был им сказать? Лео и сам до сих пор не был уверен, что предложенное решение проблемы отбившегося от семьи брата было единственно верным. Он все еще не знал, что замышляет Раф, а потому не знал, как его остановить. Группа вооруженных бандитов? Неизвестно откуда взявшийся мутаген? Он что, собирает армию? Но для чего? Тем не менее, факт оставался фактом: пока они с братьями не придут к единому мнению, эффективно сражаться всем вместе будет проблематично. — Наверное, Вы правы, сенсей, — признал Лео не без ощущения тяжелого груза у себя на плечах. — Я рад, если все еще способен помочь своим сыновьям, — Сплинтер скромно улыбнулся в усы, вызвав ответную легкую улыбку у Лео. То, что Рафаэль опасен, мечник знал даже лучше своего отца. И знал куда раньше. Это только еще больше изумляло Леонардо, как все-таки Йоши удавалось все видеть и угадывать последствия наперед. Лео решил, что все дело в опыте. Он восхищался Сплинтером практически с пеленок и всегда хотел быть похожим на него, хотел быть, как и он, умным, справедливым, таким же удивительным образом сочетать доброту и строгость и никогда не ошибаться. Почтительно поклонившись, он вышел из додзё, оставшись наедине со своими мыслями. Тревога, ранее поселившаяся в душе, не стихла, ведь ему нужно было завязать с братьями тяжелый разговор, но теперь он хотя бы видел, куда идти. Удивительно, сколько всего может случиться из-за одной маленькой оплошности. В свое время Лео просто промолчал, не рассказал о назревающей проблеме Сплинтеру, своим братьям, и в итоге закрутился этот ужасный ураган бедствий. А ведь он мог все предотвратить. Майки и Донни не видели, как менялся Раф. Для них в один прекрасный день их брат просто исчез, а потом появился Ночной Мститель, не имеющий ничего общего с Рафаэлем. Именно поэтому они за него так и цеплялись, не в силах поверить в то, что произошло, в то, что они не смогли разглядеть всадников Апокалипсиса. Они не видели ничего. А вот Лео кое-что видел. Эти две личности — Раф светлый и Раф темный — были связаны воедино в его голове, ведь он стал свидетелем, пожалуй, ключевого переломного момента в характере своего брата. В ту ночь, когда мастер сай ушел из логова на поверхность, Лео последовал за ним…

* * *

Темный безлюдный проулок, один из великого множества уличных дыр в мегаполисе, ничем не отличающийся от остальных. Маленькая мусорная свалка между серыми стенами, заполненная хламом и запахом мочи, с одинаковыми, будто под копирку, разноцветными граффити. Раздувшиеся в толщину десятиэтажки надежно укрывали этот неприятный глазу закуток, и света сюда попадало совсем мало. Именно этот факт всегда привлекал Рафаэля, прогуливающегося по городу и ищущего себе развлечений, ведь в таких местах можно было не заботиться о скрытности, в то время как забредших в это место по каким-то причинам людей темнота дезориентировала. Подобраться сюда на достаточное для обзора расстояние с крыши было затруднительно. Именно поэтому недавно потерявший след брата Леонардо не стал искать в таком месте. В первый раз он просто прошел мимо, решив обследовать соседние здания, но когда десять минут спустя цель так и не была им обнаружена, Лео вернулся. Перегнулся через край крыши, вглядываясь в темноту, и заметил внизу что-то похожее на силуэты. Отсюда щель между зданиями казалась совсем узкой. В последние дни лидер замечал за Рафаэлем некую отстраненность, задумчивость, а потому решил с ним поговорить. Он осторожно, без всякого шума начал спускаться вниз, цепляясь за скользкие подоконники и планируя как бы невзначай появиться перед братом и слово за слово вывести на нужную ему тему. Лео было прекрасно известно, что Раф до тошноты не любил все эти душевные разговоры, особенно с участием его самого, но когда этим вечером бунтарь собрался в город, решение нашлось само собой. Ведь Лео уже давно заметил, что во время своих прогулок брат был, пожалуй, наиболее сносным и терпеливым. Рафаэль неподвижно стоял на земле, немного сгорбившись, и смотрел на свои руки. Прямо у его ног на боку лежал человек. Какое-то непонятное, совершенно мерзкое и крайне неприятное чувство возникло у Леонардо в этот момент, и он, повинуясь неясному порыву, остановился, застыв в квадратном углублении окна и держась за раму. Рука вцепилась в дерево так крепко, что мутант почувствовал боль, хотя в тот момент еще никаких полноценных мыслей у него не сформировалось. Мышцы просто думали быстрее — для ниндзя это было естественно. Потерявшись в каком-то пограничном состоянии, мастер сай просто выпал из реальности. Нельзя было сказать, что он не думал ни о чем, перестал что-либо чувствовать или наоборот — что его поглотил ураган эмоций. Просто мысли ворочались лениво, как тюлени на берегу, в то время как сам Раф отчаянно пытался найти среди них что-то новое. Он прислушивался к собственным ощущениям, преследуемый ненормальной уверенностью в том, что вот сейчас, в этот момент все должно быть иначе, не так, как всегда. Но то, что случилось минуту назад, будто вовсе на него не повлияло. Рафаэль смотрел на кровь на своих руках с пугающим равнодушием. Он думал о том, что эта теплая жидкость еще совсем недавно находилась в чьем-то теле, помогая поддерживать жизнь, но все это воспринималось им с эмоциональностью палача. Обычная кровь. Такая же, как и у него, того же цвета и слегка отдает металлическим запахом. Раф никогда не боялся вида крови, даже в детстве, когда отец наказывал избегать ранений, потому что кровотечение — это опасно. Собственно, к своим ранам он относился примерно так же, и сейчас чувства более всего походили на отмечаемый сознанием факт полученной травмы, не стоящей особого внимания. Никаких переживаний, волнений, чего-то подобного. А ведь должно быть. У парня, бездвижно лежащего рядом, из живота торчал сай почти по самую рукоять. В свое оправдание Раф не смог бы сказать чего-то стоящего. Истекающий кровью, ныне мертвый человек у его ног не совершил никакого вселенского злодеяния, не планировал нечто зверское. Он разговаривал по телефону, прислонившись к стене у края проулка, судя по всему, с кем-то переругиваясь, когда к нему прицепился ребенок с неизвестной Рафаэлю просьбой. Разозлившись вконец, парень просто ударил семилетнего мальчика, не в полную силу, хотя и ощутимо, и тот, схватившись за щеку, удрал прочь. Это заставило мутанта спуститься сюда и тоже прицепиться к нему. А когда разгневанный человек, сыплющий ругательствами налево и направо, с кулаками кинулся в его сторону, Раф выставил оружие ему навстречу. Вспоминая об этом позже, на следующий день, в следующий месяц и через год, мутант так и не смог до конца понять, что с ним произошло в этот момент. Импульс был полуосознанный-полурефлекторный, вызванный отчасти всей той неразобранной свалкой мыслей, накопившейся в голове за последнее время, отчасти плохо контролируемой злобой на все вокруг. Напоровшись на центральный зубец сая, парень замер, не ожидав ничего подобного. Он машинально схватился за руку Рафа и чуть наклонился вперед — ноги уже подводили его. Пытаясь что-то сказать, судорожно хватая ртом воздух, он ошарашенно посмотрел на свой живот, из которого торчало незнакомое ему оружие, испачканное льющейся наружу кровью. И тут мутант, уже полностью понимая, что делает, рывком всадил сай до упора и безжалостно прокрутил его в теле, кромсая внутренности. Парень резко дернулся, вскинув голову, а потом из его рта полилась кровь. Мимика парня подсказывала Рафаэлю, что он давился этой самой кровью, то пытаясь сдержать ее во рту, то выплевывая небольшими порциями, и она, пачкая подбородок умирающего, капала мутанту на плечи. В один момент светлые глаза поблекли, и человек рухнул на землю, не подавая больше признаков жизни. Нельзя сказать, что Раф хотел его убить. Он не имел ничего против этого парня и раньше наверняка даже не спустился бы, чтобы преподать ему урок. Ведь сколько таких, как он, а от людей все-таки нужно было скрываться. Просто бунтаря вдруг настигло простое и четкое понимание: он может его убить. Неясно, куда спрятались привычные убеждения, но Раф перестал ощущать святость жизни в эту секунду. Облик смерти, таинственной и пугающей, померк, и ему захотелось сделать так, как он хочет, а не так, как было правильно. Лишь один раз. Не оглядываться на сенсея, его проповеди, на Справедливость, которой он учил его с раннего детства, на братьев. Это оказалось так легко. И сейчас на душе у Рафа в целом было спокойствие. Его испачканные кровью руки не дрожали — и близко. Он чувствовал себя даже лучше, чем дома, чем все последнее время, а единственным, что его тревожило, оказалось как раз это безразличие к ситуации. Мысль «я только что оборвал чью-то жизнь» отзывалась в голове Рафа легкой тревогой, но только потому, что никакой вины по этому поводу он не испытывал. Кто мог знать, что убивать на самом деле так просто? Всю свою жизнь, следуя учениям отца, он и подумать не мог о чем-то подобном — казалось, что если он вдруг совершит убийство даже при самообороне, земля разверзнется, а из дышащей жаром магмы выпрыгнет Дьявол и заберет его с собой, чтобы потом жестоко издеваться в аду на протяжении столетий, а сам себе он никогда этого не простит. Но ничего подобного не было. Было просто тело, которое уже не двигалось, испускающее кровь, как и его, Рафа, собственное тело испускало кровь десятки раз после битв. И оно все еще было теплым, что создавало обманчивое впечатление, будто ничего не произошло. Опустив руки, мутант повернулся к трупу, наклонился. Схватил рукоять своего оружия и, упершись ногой в плечо парня, рывком достал сай. Парень при этом опрокинулся на спину, его рука, проскользив по луже крови, остановилась на животе и прикрыла собой выглянувшие наружу кишки. Как ни в чем не бывало, без всякой спешки, Рафаэль вытер сай о светлую рубашку, нащупал в ней нагрудный кармашек и извлек оттуда носовой платок. Вокруг все еще было темно, а потому он не видел точно, где его темную кожу покрывали бурые пятна. Небрежно растерев вслепую платком предплечья и более тщательно — ладони, он бросил его в лужу и заткнул за панцирь трезубец. Лео удивлялся — просто до крайности — каким таким образом он все еще оставался незамеченным. Его пальцы почти до хруста сжимали старую раму, зубы, казалось, скрипели на весь квартал, до того плотно они были стиснуты, а прерывистое довольно шумное дыхание явно могло разбудить спящего. Как он посмел? Что натворил? Да разве так можно?! Преспокойное поведение брата доводило Лео до исступления, однако, слишком пораженный увиденному, он пока еще не готов был что-либо предпринять. Раф явно собирался уходить. Брезгливо вытерев испачканные в кровь ступни о землю, он окинул мертвого последним взглядом, на миг задумавшись, стоит ли вообще со всем этим что-то делать, или в полиции происшествие могут принять за обычную поножовщину. В конце концов, выглянув из-за стены, он шмыгнул под крышку люка, располагавшегося с краю проулка. В отличие от носителя красной повязки, Леонардо вовсе не был так спокоен: его всего трясло от возмущения, злобы, всей этой неразберихи и целой кучи возникших вопросов. Он не знал, чем провинился этот парень, но был абсолютно уверен, что ни один поступок не дает право кому-либо распоряжаться человеческой жизнью подобным образом. Все еще тая какую-то смутную призрачную надежду, Лео осторожно спустился до земли оставшиеся четыре этажа, следя за тем, чтобы на эмоциях случайно не навернуться на скользких подоконниках, и подошел к купающемуся в собственной крови парню. Рана была ужасной — он видел это даже в темноте. Натекшая лужа обнаруживала себя слабыми бликами, это помогло Лео приблизиться вплотную, чтобы дотянуться до шеи бедолаги и проверить пульс. Несмотря на кажущуюся очевидность, он должен был это сделать. Так учил его Донни. Молодое лицо было повернуто к небу, широко раскрытые глаза наводили ужас. Застывающая липкая кровь темным слоем закрывала левую щеку, сгустками обнаруживалась в щетине, затекала в ухо, пачкала волосы. Свежая струйка только-только выбежала из ноздри и проложила дорожку на другой щеке, тоже уже не слишком чистой. Между приоткрытыми пухлыми губами был виден кончик языка и два красных от крови передних зуба. Глядя на все это, так и не обнаружив никаких признаков жизни, Лео вдруг поддался панике. Ноги его задрожали и ослабли, сердцебиение участилось, и мутант попятился, пока не уперся панцирем в стену. От всего этого его замутило, из-за тошноты к горлу подступил ком. Крупные ладони упирались в ровную кладку сырых кирпичей, пальцы цеплялись за щели, то за одну, то за другую, пока мечник медленно оседал на землю. Он просто смотрел на открывшееся ему зверство, а в голове громкостью в тысячи барабанов стучало Осознание. Парень, лежавший перед ним, больше не шелохнется. Не произнесет ни единого слова. Его брат убил человека. Все давнишние страхи Лео разом вылезли наружу. Страх причинить боль, покалечить кого-то из братьев или даже противника. Страх потерять, страх убить по неосторожности или совершить ошибку, из-за которой погибнет кто-то из его семьи. Мысли, неспокойные, ранящие, безумные, заковали Лео собой, не позволяя подняться в течение следующих нескольких минут. А город продолжал жить. Миллионы людей, никогда не знавших умершего, встанут завтра утром с кровати и начнут новый день. Они никогда не узнают, что случилось здесь, в этом переулке, потому что дело быстро прикроют. И никто, абсолютно никто из них не сможет рассказать Леонардо, что произошло с Рафом в эту роковую ночь.

* * *

Следующий день для мастера сай напоминал блуждание в тумане. Он много думал, взвешивал, все так же прислушивался к собственным ощущениям, попутно выполняя привычные дела по дому. Воскресенье — единственный день в неделе, когда у черепах не было тренировок, но в этот день проходила всеобщая уборка логова. Без споров согласившись на кухню, Рафаэль провозился в ней без малого три часа после полудня, зато это позволило ему побыть наедине с собой после случившегося. Не то, чтобы ему было трудно смотреть в глаза братьев, однако сама ситуация требовала осмысления. С ним явно что-то происходило. Он определенно чувствовал в себе перемены. Время от времени Раф смотрел на свои руки как на чужие, гадая, на что они еще способны на самом деле, и это его страшило. Перемены эти были слишком глобальны, они перечеркивали почти все, что он знал о себе, в чем был убежден — кто не испугается такого? Эти возможности без труда убить человека ни за что с каменным лицом толкали его в пучину неизвестности; Раф ощущал, как путы душащего страха и нерешенности сковывают его по рукам и ногам. Убивать — нельзя. Это тяжкое преступление, это недостойно воина и позорит его имя, всю его семью. Несмотря на традиционные идеологии, Хамато Йоши воспитывал сыновей в соответствии со своим видением мира. Ниндзя издревле существовали как наемные убийцы, хитрые, бесчестные, растворяющиеся в толпе призраки, готовые на любую подлость для выполнения задуманного. Раствориться в обстановке, замаскироваться, чтобы подобраться ближе к цели, а затем всадить нож в спину, задушить или каким-либо другим способом лишить жизни — это было основой их деятельности. Бесхитростные, следующие воинскому пути и кодексу самураи были их полной противоположностью. Для них не существовало ничего важнее, чем выполнить долг, а собственная жизнь не имела никакого значения. Они почитали феодалов, которым служили, родителей, учителей и всегда поступали по совести. Леонардо, Рафаэль, Донателло и Микеланджело были ниндзя, следующие бусидо, как самураи. По сути, с ниндзя их роднило только умение скрываться в тени, подкрадываться и когда надо — незаметно наносить первый удар, все остальное, скорее, от самураев. Они были такими, каким всегда мечтал быть Сплинтер, и такими, какими он представлял себе воинов его идеального клана. Поэтому, несмотря на все трудности и нюансы, Йоши всей душой гордился своими сыновьями и в каком-то смысле проживал свою новую жизнь, глядя на мир их глазами. После того, как в один момент все рухнуло, он не сдался и — подумать только! — сделал из маленьких, никому не нужных мутантов-черепах прекрасных сыновей и воинов. Как мог Раф предать такого, как он? Какое он имел на это право? Однако смотря на все это под другим углом, Рафаэль считал, что каждый должен иметь свое мнение в той или иной ситуации. Пусть и не всегда стоило его озвучивать. Разве он не мог по-своему смотреть на отвергнувший его мир? Ведь даже домашние животные, однажды выброшенные на улицу, перестают слепо верить людям и на каждого поглядывают как минимум с подозрением. Почему они должны быть щитом человечества, который могут разрушить изнутри? Почему должны подставлять левую щеку, когда их бьют по правой? Где вся эта Справедливость, которой они следуют всю жизнь, как слепые щенки? В один прекрасный момент их всех могут просто растоптать, и не подумав поинтересоваться о мотивах страшных монстров, прячущихся в темноте лабиринтов канализации. К тому же, у них есть сила, а сила всегда страшит людей. Рафаэль даже не заметил, когда на кухню вошел Леонардо. Он заканчивал натирать раковину, пока Лео открыл холодильник и достал бутылку воды, чтобы освежиться после уборки. Мечника злило состояние брата. Едва отойдя от полученного ночью шока, он собирался поговорить с ним, но злоба едва ли позволяла даже смотреть в его сторону. Как это возможно: убить кого-то, а потом через несколько часов как ни в чем не бывало разгуливать по дому, при этом едва ли не насвистывая себе под нос — Лео не понимал и отказывался понимать. Его посетила мысль, а может, Раф это делает не в первый раз? Но поверить в это… уж лучше проткнуть мечом собственную грудь. Почувствовав на себе взгляд, мастер сай обернулся на случай, если брату нужна была раковина. В ответ на немой вопрос Лео отвернулся к плите, чтобы заварить кофе. Миллионы вопросов, что крутились в голове, не покидали его, как и злость, отравлявшая душу. Мутант знал: никакая медитация тут не поможет. Нужно было как минимум сначала поговорить. — Я заметил, тебя ночью не было в логове, — стараясь не выдавать всего недовольства в голосе, начал Лео. — Опять поднимался в город? — Ага. Выходил проветриться перед сном, — после короткой задержки ответил Раф. Он выбросил грязную губку в урну, помыл руки и сел за стол, тяжелым выдохом ознаменовав и свое окончание работы по дому. Интересно, подумал мечник, как спится после совершенного убийства? Судя по тому, что Раф встал сегодня в десять часов, спал он как младенец. Это заставило Лео сжать кулаки и молча уставиться на кофейник. Будучи охваченный эмоциями, Лео не замечал всего, например, не слишком хорошо спрятанной нерешительности и страха на лице Рафа. Все-таки таким он бывал крайне редко. Или легких синяков под глазами… Носитель красной повязки водил пальцем по узору на скатерти, размышляя, куда в итоге может привести его вероломство и нежелание мириться со всем, как раньше. Он не особо хотел с кем-то разговаривать, но что-то подсказывало ему, что Лео в ближайшее время никуда уходить не собирался. Конечно, он мог уйти сам, но… Рафаэль считал себя самостоятельным. Даже оспаривал лидерство старшего брата в более юном возрасте, ну, а сейчас, в свои семнадцать, он мог с уверенностью сказать, что никогда не чувствовал острой необходимости в чьей-либо консультации или помощи. Он привык все решать сам, не нагружать надуманными проблемами остальных. Только вот прямо сейчас он чувствовал себя по-настоящему одиноким. Будто его окружали только чужие, а настоящей семьи у него никогда не было. Раньше подобные мысли и в голову не приходили, а потому… может, если он все выскажет Лео, тот посоветует ему что-то дельное? Вроде бы как всегда говорил рассчитывать на него, как на старшего брата и все такое. — Эй, вождь… — мастер сай окликнул его, еще не зная, о чем будет говорить. Слишком много всего вертелось на языке. Раф думал о том, что, не имей он такую большую семью, и возможностей поговорить с кем-то было бы меньше. И не факт, что нашелся бы родственник, знающий толк в разговорах, как Сплинтер или Лео. — Ты замечал, как много на свете подонков? Мерзких людей, творящих ужасные вещи. А мы ведь спасаем и таких, как они в том числе, рискуя своими жизнями. Леонардо определенно поможет ему. Он любит чувствовать себя нужным, он очень ценит доверие братьев. А кроме того, он восхищается мудростью отца и хочет быть таким же, как он. Лео знает, что нужно говорить. — Что?.. Что ты несешь? — мечник уже плохо подавлял свое возмущение. — Я имею в виду… не все ведь люди хорошие. Кто-то из них наверняка такая же мразь, как и Шреддер, только вот это мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Мы же спасаем абсолютно всех, без разбору… От услышанного только что Лео был в глубоком шоке. Стоя к столу вполоборота, он смотрел на лицо брата, разглядывающего в этот момент скатерть, и решительно ничего не понимал. Даже после того, что он увидел ночью — то, с каким безразличием Раф относился к только что убитому им человеку — мастер катан ожидал увидеть в нем какое-то раскаяние, ведь без этого нельзя! Лео не узнавал его. Да, это был тот же панцирь, та же повязка на лице, те же шрамы и тот же язык тела — но что он говорил! Будто ничего не произошло. А виноватыми сейчас были люди, но никак не он сам… Краем сознания Леонардо отметил боль, но не сразу понял, что было ее источником. Его кулаки были сжаты настолько плотно, что он даже не смог их разжать, чтобы уменьшить боль. — …А что, если кого-нибудь из нас убьют, Лео? А что, если убьют всех, а останется кто-то один? Что он, по-твоему, будет чувствовать? И что ему останется делать дальше? Ни капли сочувствия в голосе, лишь жалость к самому себе. Лео молчал, пытаясь переварить все это и хоть что-нибудь ответить. Что вообще он должен был сказать в такой ситуации? Злость настолько поглотила его мысли, что от такого разговора на эмоциях стало бы только хуже. Лидер это понимал. — Ты просто трус, — выдавил из себя Лео, позволив просочиться в эти несколько слов своему презрению. А потом просто вышел из кухни, напрочь забыв про незаваренный кофе. Раф смотрел на свои руки, повторяя в голове слова брата. Снова и снова. В груди болезненно защемило, будто сердцу внезапно перестало хватать места, и оно стало рваться наружу сквозь пластрон. Больно… Схватив солонку, он резко швырнул ее в противоположную стену и прошипел от злости. Солонка была пластиковой. И в этот момент Рафаэль пожалел, что не услышал звук битого стекла — возможно, это хоть немного потушило бы его горечь и разочарование.

* * *

Микеланджело вошел в додзё и задвинул за собой разрисованную фусуму, стараясь сделать это как можно тише. По какой-то причине, непонятной ему самому, он старался не нарушать тишину своим присутствием, желая, скорее, раствориться в воздухе, чем быть здесь. Он тихо выдохнул и пересек додзё, осторожно ступая на мягкие маты в крадущейся привычке ниндзя. В этом не было особого смысла, ведь отец все равно уже будет знать о его присутствии еще до того, как Майки подойдет к сёдзи, ведущим в его покои — однако привычка есть привычка. Сёдзи оказались приоткрыты. Из щели, по ширине достаточной для того, чтобы внутрь прощемился человек, валил насыщенный, но не раздражающий глаз свет от старой лампы. Ложившийся на пол, он тянулся дальше от входа и постепенно растворялся, не оставляя и следа свой яркой желтизны. Майки положил руку на узкую деревянную раму раздвижных дверей и потянул в сторону. — Вы хотели меня видеть, сенсей? Японский минимализм — вот то, что никогда не переставало удивлять Микеланджело. Как можно обойтись без множества приятных мелочей в своей комнате? Старые комиксы и рисунки, игрушки, до сих пор им любимые, коллекция пластикового оружия, запасные колесики для скейта, диски с компьютерными играми (целых две коробки), модель самолета под потолком, кораблик в бутылке — без этого и многого другого он не представлял свой обычный день. Встать однажды утром и не обнаружить в своей комнате хотя бы половины вещей, которыми он не пользуется, казалось настоящей катастрофой! Отец же обходился самым простым: спальный матрас, маленькая тумбочка, столик для чаепитий, бонсай, пару книг в углу и сырфон на случай экстренных вызовов. На тумбочке рядом с лампой стояли две фотографии в рамках. Одна из них — их общая, черепашки лет десяти и сам крыс посередине, другая — фотография шестнадцатилетней Мивы, сделанная незадолго до того, как она погибла. — Проходи. Майки вошел в крохотное помещение и опустился в сэйдза, сев на голени. Отец присел рядом и перед тем, как что-либо сказать, внимательно посмотрел на его правую скулу. — Я в порядке. Было больно, но ничего страшного не случилось. Кожа в месте удара покраснела, слегка припухла, были заметны маленькие ссадины в местах облупившейся чешуйчатой кожи и капля засохшей крови. Все еще не обработанные. Сплинтер осторожно приложил палец к кости, формирующей скулу, и встретил болезненное ойканье, с которым Майки отдернул голову. В конце концов, решив поверить сыну на слово о том, что перелома нет, он провел по маленькой ранке кусочком чистой тряпочки, смоченной антисептиком. — Я понимаю, ты не ожидал от Донателло удара. Но и он сделал это не нарочно. — Знаю. Просто… Мне надо было найти другой способ дать выход обиде. Простите, я просто не сдержал себя. — А вот я считаю иначе, — Йоши приклеил на скулу Майки пластырь, игнорируя то, как он при этом скривился, ведь ранка была совсем пустяковой. — Все это время тебя изводило что-то другое, ты лишь искал причину, чтобы сорваться. Я прав? Майки промолчал, опустив взгляд куда-то в угол в стороне. Он ожидал, что Сплинтер скажет что-то еще, возможно, мягко сменит тему, и ему не придется отвечать, либо же просто выразит словами его собственные мысли. Но он не проронил ни звука. — Лео уже пытался поговорить со мной на эту тему. И Донни. Все в порядке, правда, — он улыбнулся, но лишь совсем слегка, приподняв уголок губ. И эта уставшая улыбка едва ли коснулась всегда таких выразительных голубых глаз. Крыс нахмурился, позволяя сыну прочесть свое недоверие, и Майки поспешно продолжил: — Серьезно, вы все слишком обо мне заботитесь. Да, мне было тяжело. Но ведь не мне одному! Все переживают, так же как и я, так почему я должен страдать больше остальных? Глава семейства тяжело вздохнул, на короткий момент склонив голову. — Микеланджело, скажи, что ты думаешь по поводу моего решения насчет Рафаэля? Мастер нунчак не ожидал прямого вопроса, а особенно такого. Ведь Сплинтер любил выводить на правду окольными путями. — Ну… Вы ведь… оцениваете ситуацию лучше, чем мы. И конечно, все это нужно было как-то решать. Раф совершает преступления. Это… нельзя оставлять безнаказанным. Пока Майки произносил эти слова, он ни разу не встретился взглядом с приемным отцом, а в его голосе звучало напряжение. Но даже если бы он говорил без всяких эмоций, Йоши бы ему не поверил. — Я спросил, что думаешь конкретно ты. Не говори мне то, что я хочу услышать. — Но ведь… все это логично. Раф… он же теперь не такой, каким мы его знали, он был совсем другим. Да, он не всегда соглашался с Вами, но поступал только так, как нужно. Иногда оступался, ну и что, мы все оступались. Иногда спорил. А кто не спорил? Мы ведь и дрались порой, дулись друг на друга — но так же и должно быть. Раф хотел быть лидером… Хотел вести нас за собой, потому что его чувство справедливости на самом деле ничуть не уступало чувству справедливости Лео. Он защищал слабых. Защищал, не боясь выйти из тени, чтобы навалять какому-нибудь противному типу. Он всегда был верен себе… Он защищал нас… Микеланджело потянулся к ране на плече повыше локтя, ныне успешно зажившей. Она все еще болела, особенно в такие моменты, а размашистые бледные шрамы напоминали о случившемся каждый божий день. Майки вцепился пальцами в рану там, где кожа срослась хуже всего, и боль многократно усилилась. — Если кто-то из нас порол чушь, Раф был первым, кто возвращал все на свои места подзатыльником или крепким ударом. В бою он не давал никому лишний раз рисковать, потому что обычно рисковал сам и первым бросался в бой без всякой команды. Чтобы мы оценили силу врага по его реакции. Он не сдавался… Верил в себя до самого конца и что бы ни случилось. Он слишком сильно верил нам всем и слишком долго жил в нашей семье… Почему… — Майки сильнее надавил на рану, прошипев от боли. — Почему, скажите, Вы считаете, что он мог так быстро измениться, сенсей?! Это… это ведь невозможно… забыть всех, кого ты любил… за кого сражался насмерть — это просто не могло произойти! Эмоции вырвались наружу. Его голос то срывался на крик, то угасал, теряясь в растерянности, испуге и непонимании. Мастер нунчак встал с колен, не в силах усидеть на месте. Его трясло, потому что тогда, на крыше, когда Рафаэль калечил его, метя в еще не зажившие раны, он ощущал от него только ненависть. Две совершенно разные личности Рафа смешались в вихре безумия, вызывая самые противоречивые чувства. — Раф — наш брат! И он останется им, несмотря ни на что! Что бы ни сделал… Нам просто надо что-то придумать. Образумить его. Каким-то образом… я не знаю… мы должны что-то придумать, сенсей! Хоть что-то… Было страшно. Майки боялся брата, но боялся не за себя. Он ненавидел его. Любил. Старался спасти. Снова боялся. Снова тянулся к нему. И разрывался на части, метаясь туда-сюда. Это состояние сводило его с ума. Сплинтер положил ладонь на впившуюся в правое плечо руку Майки, и тот быстро вспомнил, где находится. — Вот теперь я вижу, что это говоришь ты, — просто сказал Йоши, и злость мутанта вдруг начала понемногу улетучиваться. Он опустил обе руки и попытался привести дыхание в порядок. — П… простите. В конце концов, соврать отцу всегда было сложно. Майки знал, что и в этот раз у него тоже не получится. — Я рад, что ты высказал свое мнение. Ведь ты оставался единственным, кто еще не возражал мне по этому поводу. — Единственным? Но… разве Лео был не согласен? Вместо ответа Сплинтер встал, коротким движением отряхнул халат от несуществующей пыли и, прихватив с тумбочки общую фотографию, прошелся по комнате. Наблюдая за всем этим, Майки счел нужным обратно опуститься на колени. Ему вдруг стало стыдно, что в какой-то момент он позволил себе возвыситься над сидящим отцом, гонимый эмоциями, не достойными воина. И Микеланджело просто молчал, растерянно глядя на собственные руки, лежащие на бедрах, и ожидал, пока Сплинтер что-нибудь скажет. — Представь себе маленького мальчика. Скажем, лет пяти. Днем он бегает по дому, играет с игрушками, смотрит по телевизору любимые мультфильмы, пока за ним присматривает няня. Радуется, когда приходит с работы его отец, и у них есть пару часов общего времени до отхода ко сну. Мальчику этого хватает. Несмотря на то, что отец постоянно занят, мальчик не просит большего. Потому что у него есть правило: за каждый новый день он должен сделать что-то такое, чем бы потом вечером можно было похвастаться перед папой. Рисунок, зверушку из пластилина, фигурку оригами, композицию из листьев… Что угодно, что придет в голову, потому что его отцу понравится все. Майки не доводилось лично иметь дело с человеческими детьми, а потому он живо представил себя на месте мальчика. Сделать это оказалось очень просто, ведь в детстве он постоянно делал какие-то поделки, много рисовал, а потом непременно показывал это Сплинтеру. — Эм, ладно. Я представил. А… — Микеланджело вдруг замолчал, перехватив взгляд отца, означающий примерно: «Я еще не закончил». — У этого мальчика отец — самый близкий друг, потому что матери он не знал, а с другими мальчиками играл редко. Отец учил его всему, как и полагает отцу, и мальчик с нетерпением ждал каждый новый урок. И так продолжалось какое-то время, ничего не предвещало беды. Пока однажды неизвестный не свернул отцу шею на одной из темных улиц… Имеющий хорошее воображение, впечатлительный Майки был шокирован неожиданной развязкой. Он понял, что Сплинтер говорил про Рафаэля. И это было по-настоящему тяжело, даже больно. Йоши знал, какие слова использовать, чтобы позволить сыну прочувствовать на себе трагедию воображаемого мальчика. И он прочувствовал. Майки был им, когда слушал рассказ, оставался им и сейчас, размышляя о последствиях. Мимо воли в голову прокрадывались мысли: что случилось бы, потеряй он отца в раннем детстве, смог бы он с братьями тогда выжить? А даже если и так, о прежней жизни уже не было бы и речи. — Мальчик ничего не знал. Он готовил отцу очередную поделку, предвкушая его реакцию, ведь сегодня она получилось на редкость удачной. Время шло, но отец не возвращался. Вечер, который они должны были провести вместе, потихоньку заканчивался, часы шли, близилась ночь. А мальчик думал о том, что пока отец не вернется, спать он не ляжет, ведь папа всегда читал ему сказку и поправлял одеяло. Сплинтер на этом закончил, оставив додумывать Микеланджело рассказ и наблюдая за его реакцией. Майки сидел, чуть наклонившись, и смотрел перед собой в пол. Его наполняло призрачное сочувствие и жутковатое понимание. В один день потерять все… А вдруг такой мальчик действительно существовал? Майки и раньше немало думал об этом, даже говорил с Лео по этому поводу, ведь среди жертв Ночного Мстителя были отцы и матери — это наверняка. Но вот ощутить подобное горе на самом себе ему случилось впервые. — Я надеюсь, теперь ты лучше понимаешь, что приносит Рафаэль этому городу? — выдержав стратегическую паузу, спросил Сплинтер. — Я… все понял… — У него есть мутаген. Много мутагена. К тому же, теперь мы знаем, что он обзавелся союзниками. — Мы обсуждали это. Кажется, Фениксы ему не особо доверяют, их главарь грозил ему пистолетом, когда нас засекли. — Это мало что меняет. Шреддер тоже не доверял своим союзникам, также как не доверяли и ему. Майки подумал о том, что и Шреддеру, возможно, не пришлось бы делать все это, заметь Хамато Йоши неладное вовремя — подумал и устыдился собственных мыслей. — Рафа нужно остановить, и теперь мы знаем, как его искать. Рано или поздно Фениксы вернутся на свою базу. Спасибо за разъяснения, сенсей. Я… постараюсь сделать все, что нужно. — Я рад, что мы поговорили. Надеюсь, я смог тебе помочь. Поднявшись, Майки машинально взялся за пульсирующее плечо, но быстро отнял руку, не желая, чтобы это заметил Сплинтер. А потом поклонился и вышел, задвинув за собой сёдзи целиком.