Заповедь

Когда она приходила в себя, то первые десять минут пыталась понять, где она находится, а затем полчаса кричала беззвучно и, добравшись до стоящего в углу ведра, блевала в него горькой желчью. Пыталась встать – но боль настигала отзвуками кошмара, сковывала по рукам и ногам, распластывала на холодном камне, возвращала в забытье. Затем она вновь приходила в себя – и все начиналось сначала. Иногда сквозь ватную пелену собственного хриплого дыхания доносился еще какой-то сдавленный скулеж, и она понимала, что не одна, но сил повернуть голову не было. Потом случался Ад, и она не запоминала Ада – только мучительно-яркий свет и непередаваемо яркую боль. И вновь – забытье, попытка встать, скулеж. Потом она поняла, что по каким-то причинам подыхать не собирается – и тогда ей надоело. - Встань и ходи, Лазарь. Встань и выйди вон! - Зачем ты девчонке голову морочишь? Это не про нее сказочка, ей это не поможет. - Но и не повредит. Пусть помнит, что однажды встанет. И однажды – выйдет. Чтобы встать – сначала надо сесть, и для этого скользишь рукой по стене, вглядываешься в эту самую стену, она сухая, она гладкая, она серая – не вся. Бурые полосы. Одна, две, три… Восемь бурых полос. - Восемь дней. – собственный голос узнать было невозможно: сипение, отдавшееся острой болью в горле. Скулеж в углу притих. - Восемь дней горело масло в светильниках. Г-сподь явил чудо народу своему.* Тишина сменилась шорохом, над ухом кто-то задышал. - О чем ты? – такой же сиплый голос, только чуть нежнее. Надо не только сесть, надо повернуть голову. Спутанные, когда-то светлые волосы, черное от кровоподтеков и синяков лицо. Один глаз виден – он зеленый, он бездумный, в нем ничего, кроме страха. - О том, что я здесь восемь дней. Я – Лазарь, я встану и выйду вон! И она встала, и стояла целых две секунды, и смотрела на камеру не снизу вверх – а сверху вниз. Насколько она могла понимать, к восьмому дню Ада это было чудом не меньшим, чем негаснущая менора. - Меня зовут Мирьям Коэн. - Тише, тише, тише! – в голосе той, у которой светлые волосы, звучал страх. Что в глазах – то и в уме. – Здесь нет имен. У меня нет имени. У тебя нет имени. - Меня. Зовут. Мирьям. Коэн. У меня всегда было имя, у меня всегда будет имя. Она ощерилась и поняла, что не хочет представлять, как выглядит – должно быть, страшно. И это было благом. - Как тебя зовут? - У меня нет имени! – девушка, да, теперь было заметно, что девушка. Не ребенок, но младше нее, до характеристики «женщина» еще не доросла. Но доросла до страха, переходящего в ужас, что всегда означает скорую смерть. - У всех есть имя. - Но не у нас! У Мирьям, Мирьям Коэн, оставалось очень немного сил, крошечный резерв, отпущенный на сегодняшний день, и было жутким расточительством тратить их на светловолосую девицу – но нищим не привыкать гулять на все. Она рванулась вперед, схватила девушку за воротник того, что когда-то было блузкой, притянула к себе – близко-близко, чтобы та заглянула ей в глаза, увидела, что в этих глазах. - Слушай меня внимательно. Выбор у тебя невелик – либо ты сейчас же назовешь мне свое имя, либо до следующего визита тех, кто это с тобой делает, не доживешь. Поверь, если я смогла встать – придушить тебя мне тоже сил хватит. Усекла? - Эйрин! Эйрин Финниган! Мирьям прислонилась затылком к холодному камню и разжала пальцы. Как много информации! Она здесь восемь дней. У нее не сломаны пальцы. У нее все еще достаточно сил, чтобы встать. Девушку в камере зовут Эйрин Финниган. Эйрин Финниган боится всего на свете – и это плохо, но боится и умереть – а это уже хорошо. И она назвала свое имя. А это – лучше всего. Мирьям Коэн начала собирать арсенал – он пока был скуден, но она помнила, что главное – начать. - Отлично, Эйрин Финниган. А теперь скажи мне, дают ли здесь жрать. Логика подсказывала, что дают, и что она это уже даже ела, иначе не продержалась бы восемь дней, но всегда лучше уточнить. - Дают. – светловолосая голова кивнула. - Превосходно! – Мирьям хлопнула в ладоши. Запястья тоже не сломаны. - Что… что ты задумала? Что ты собираешься делать?! – опять эта чертова паника. Эйрин, кажется, обладала поразительным качеством – раздражать уже одним фактом своего существования. Но просто не бывает никогда. - Я собираюсь выжить, Эйрин. Если хочешь – можешь присоединяться. ---------------------------------------------------------------------- * Речь о предыстории праздника Хануки. Согласно преданию, когда Иехуда Маккавей и его воины очистили Храм, они не смогли найти ритуально чистое масло, которое годилось бы для того, чтобы зажечь менору и освятить Храм. После продолжительных поисков всё же был найден один небольшой кувшин с чистым маслом, но он был так мал, что его могло хватить только на один день горения меноры. Однако Маккавеи всё же решили зажечь менору, поскольку Храм должен был быть освящён, и тогда произошло чудо: масла хватило ровно на восемь дней, то есть точно на то время, которое требовалось для приготовления нового чистого масла для меноры.