Заповедь

- Ты не сможешь выжить. В этом голосе, некогда, очевидно, нежном и мягком, ни тени сомнения – голос человека, который точно знает, что говорит. - Ты не сможешь выжить, потому что ты маггла. Мирьям механически зафиксировала новое слово. Куда же тебя отправить, слово? На полочку с информацией – или в подвал с подтверждением, что соседка по камере давно и безвозвратно сошла с ума? Неологизмы. Один из симптомов, указывающих на шизофрению. - Тихо. – Мирьям приложила палец к губам. Послышались гулкие шаги, а, как бы дальше ни развивалась ситуация, посторонним людям незачем было знать, о чем разговаривают две запертые в камере женщины. Им незачем было знать даже то, что они вообще разговаривают. Больше информации себе – меньше информации врагу. Время приняло облик канатоходца, балансирующего между «было» и «будет». Тот, кто идет, может принести пайку – или забрать наверх. К горлу омерзительным комом подступила паника – нет, нет, нет, только не наверх, она еще не готова, у нее слишком маленький арсенал, она не справится, а еще один проигранный бой ей не по силам. Г-спади, веди меня к водам тихим*. Над верхней губой выступили мелкие бисеринки пота. Мелькнула за решеткой расплывчатая в полумраке тень, лязгнуло о камень металлическое дно мисок. Шаги. Тишина. Бинго. Мирьям задумчиво понюхала серое варево – и начала есть. За ложку было заранее обидно, это была хорошая ложка, такую можно за пару дней отточить о стальные прутья – и к информации добавится кое-что повесомей, но последнее дело – гневить Судьбу, раз уж ты и так не входишь в число ее любимчиков. Нет, ложку прятать нельзя, этот маневр все равно вычислят на начальной стадии. Мало толку, много последствий. - Ешь. – она кивнула Эрин на миску. Девушка помотала головой. - Не могу. Не хочу. Мирьям облизала ложку и, сощурившись, смерила девушку взглядом. Та была худенькой – в чем душа держится. Сын со всей категоричностью своих шестнадцати лет говорил о таких «соплей перешибить можно». У Эрин Финниган образовалась дыра в кошельке с удачей, и голодовка ей теперь точно была не по карману. - Так. – голос звучал спокойно. – Тебе плохо и страшно. У тебя болит горло, потому что ты его сорвала, пока орала там, наверху. У этой дряни в миске скверный вид и довольно-таки скверный вкус. Поэтому тебя тошнит. Девушка вздрогнула и кивнула. - Одна загвоздка. Не будешь жрать – помрешь. И, если все-таки собираешься помирать, то скажи мне прямо сейчас, чтобы я вычеркнула тебя из уравнения. - К-какого… уравнения? О, теперь она смотрела на Мирьям так, что в глазах – глазе – читался ровно тот же вопрос, которым профессор Коэн задавалась на ее счет. Уж не сошла ли моя несчастная сокамерница с ума. - Мертвым информация ни к чему. Ешь! – Мирьям стукнула кулаком о стену. – Он приготовил тебе трапезу в виду врагов твоих!* - Что?! Но разговор с раздавленным человеком вести тем проще, чем сильней он боится. А страх Эйрин Финниган перешел уже все границы, и сделал это давно. Мирьям умела читать такой страх, с самого детства умела, с того момента, как, впервые приникнув к груди матери, впитала его с молоком. Девушка подавилась своим вопросом, взяла миску – и стала есть. - Двадцать третий псалом. – Мирьям водила пальцами по стене, отстраненно слушая, как звякает ложка о край миски. – Стих пятый. Это к вопросу о трапезе. А вообще у меня бзик на цифрах, Эйрин… и на всем, что с ними связано. – ладонь автоматически потянулась к бедру, разгладила жесткую от крови и пота ткань юбки. – Я – профессор математики. А теперь будь так любезна – объясни, что значит слово «маггла». Если девчонка тронулась – это тоже причина исключить ее из уравнения, но если нет… - Скоро вернется охранник… за мисками. Мне тогда замолчать? – и, неожиданно, во взгляде появилось кое-что, кроме страха. Пока всего лишь смутный, как зимний туман, интерес, но Мирьям знала, что дорогу осилит только идущий. - Все верно, детка. А теперь – говори. *** Математика – наука всех наук, она логична внутри самой себя. Она учит, что любое уравнение может вместить в себя сколь угодно большое количество переменных, а потому, как только ты это осознаешь – ничто новое не покажется тебе достаточно невозможным, чтобы не установить его на соответствующее место легким росчерком пера. Переменная под названием «магия» оказалась не переменной, она была еще лучше – константой. И эта константа наконец заполнила тот пробел в книжном ряду мыслей профессора Коэн, который начинал болезненно зиять при любой попытке вспомнить о том, что происходит наверху. Значит, это не новое оружие – это волшебная палочка, как бы смешно ни звучали слова из сказки про Золушку в каменном каземате. Она слушала, как на лекциях по теории вероятностей (а теперь мы будем изучать то, что не позволит половине из вас сдать зачет) – фиксируя каждое слово, запоминая каждый термин, нанизывая их, как ребенок нижет на нить яркие стекляшки бусин. У маленькой Мирьям тоже есть бусики. Бусики некрасивые – но она пока об этом не знает, бусики нельзя носить, их все время надо прятать – но они у нее есть. Когда маленькая Мирьям надевает их поздно ночью на шею – на нее смотрят множество пар глаз. Трехлетняя девочка с ниткой бус вокруг серой шеи – самое прекрасное, что они видели в своей жизни. Эти бусы куда сквернее. Белая вспышка и следующие за ней невидимые нити вокруг запястий – инкарцеро. Рыжий сполох, оставляющий звон в ушах и мутную пелену перед глазами, как от удара о стену – экспульсо. Синее, бьющее затылком о стену, или пол, или что угодно – ступефай. Серый огонек, лишающий воли и мысли, который непременно бы забыла, не приучись с детства запоминать вообще все – империо. Кроваво-алый росчерк, заставляющий вспомнить о всех девяти кругах христианского ада – круцио. Множество цветов, куда больше, чем может вместить в себя радуга, но мир – не радуга, он и не такое стерпит. Девушка, обняв себя за плечи, раскачивалась в такт своей речи и часто не могла найти нужных слов – вряд ли ей было просто объяснять вещи, столь же привычные, как воздух. Но Мирьям не перебивала и почти не уточняла: воздух тоже суть сложная смесь газов, просто скажите, что он есть – а уж с остальным разобраться будет не так-то сложно. Не бином Ньютона и ей определенно не предстояло писать об этом диссертацию. Ей нужна была методичка, потому что тот, у кого есть методичка – сдаст любой экзамен. - А эти? – и Мирьям кивнула на решетку. – Кто они такие? И тогда пришло ее время смеяться, и смех этот показался Эйрин тем более жутким, что был совершенно искренним. К тому моменту, как девушка назвала алое и серое заклинания «Непростительными», Мирьям уже могла только вытирать выступившие на глазах слезы. Непростительным, на ее взгляд, здесь было только одно – вопиющая незрелость реальности, в которой жила Эйрин Финниган и все остальные обладатели чудесного дара размахивать куском дерева с некоторым результатом. «Пожиратели Смерти»! Судя по выражению лица, с которым сокамерница сплюнула на пол эти слова, они наводили на нее ужас задолго до личной встречи. Поборники чистой крови, темные люди в высоких замках, лучшие из лучших. Любители грозных терминов и дорогих одежд, аристократы, соль земли. О, как хорошо Мирьям Коэн знала этих людей. В уравнении может быть сколь угодно много переменных, но от того оно не перестает быть равенством. - Ладно, - отсмеявшись, наконец, женщина вытянулась на матрасе; тело отозвалось болью, но эта боль лучше прочего свидетельствовала, что она все еще жива – и с ней все еще не произошло ничего непоправимого. – Отбой, Эйрин Финниган. Девушка вздрогнула – который раз! - Обычно они… по ночам. - О! – Мирьям оживилась. – Хорошо, что ты напомнила. Когда тебя опять уведут наверх, запоминай все, что можешь. Что угодно. Количество стульев, последовательность заклинаний, цвет обоев… все, что сможет удержать память. - Зачем? - Затем, что я потом буду задавать тебе массу вопросов. Во всем, что ты знаешь, есть смысл. - Мирьям… - девушка свернулась клубочком и впервые за все время назвала ее по имени. – А почему ты решила стать математиком? - Цифры. – она вновь потерла бедро; фантомный зуд – как, без шуток, своевременно. – Цифры не следствие. Цифры – причина. А теперь повтори, кто ты – и спи. - Меня зовут Эйрин Финниган, я волшебница, мне девятнадцать лет. - Меня зовут Мирьям Коэн, я математик, мне тридцать пять лет. Добрых снов. Одна из ран на ноге все еще кровоточила и, оставив на стене еще одну бурую полосу, она закрыла глаза. Ночью за ними пришли. ---------------------------------------------------------------------- * Звездочками помечены прямые и непрямые цитаты из 23 Псалма; из него же берутся названия глав.