Заповедь

Старший аврор Муди задумчиво смотрел на сидящую перед ним Мирьям Коэн и думал, что, объективно, она красива – из той категории женщин, которых на улице исправно провожают недвусмысленными взглядами. Яркая и чуть томная семитская красота, непривычная в британских широтах – она уже ничем не напоминала изломанный и покрытый кровавой коркой манекен, который, очнувшись на койке в Сент-Мунго, со знанием дела попытался задушить медсестру. Сегодняшняя Мирьям Коэн расслаблено откинулась на спинку кресла и на аврора почти не смотрела. У нее был мягкий овал лица и нежные очертания фигуры, но Аластор с удивлением осознавал, что не в состоянии разглядеть в ней женщину. Война не проходит бесследно даже для тех, кто принял участие всего в одном бою, но в Мирьям войны было куда больше, чем всего остального. В Аврорате всегда были женщины, в том числе и оперативники, и Аластор успел насмотреться, что делает с ними фронт: они становятся бойцами. Становятся воинами. Скучающая в кресле напротив профессор Коэн не была ни тем, ни другим – она была солдатом. Старым, старым солдатом с черными волосами и поседевшими глазами, человеком, рожденным войной и вскормленным ее кровавым молоком. Такого взгляда и такого вида физически не могло быть у женщины тридцати пяти лет – но он был. И старшего аврора сбивало с толку то, что он не мог понять, в чем дело. - Так что теперь, Аластор? – голос у нее был мягким, напевным. – Сотрете мне память во имя этого вашего «Статута о секретности»? - Это был бы оптимальный вариант. – он сцепил руки в замок и вздохнул. – Но вы попадаете в законодательный провал. Ваш поступок Министр Магии счел деянием, достойным Ордена Мерлина Второй Степени, а к его кавалерам не применяются ментальные вмешательства, если они не дадут на то согласие. Когда писали законодательство, - Аластор хмыкнул, - никому и в голову придти не могло, что Орден Мерлина может быть вручен маггле… простите, представительнице немагического населения. - Оставьте сантименты. – голос не вязался с зазвеневшими в нем металлическими интонациями. – То, что вы не считаете меня ровней – не секрет и, если честно, не особенно меня волнует. Разумеется, согласия на обливиэйт я не дам. - Я помню. – Аластор кивнул. – Поэтому и не предлагаю. Собственно, дальше происходит вот что: вы даете подписку о неразглашении и едете в Хитроу. Мы все сделали как вы просили: заявление о пропаже у полиции изъято, данные скорректированы. Ваши супруг и сын уверены, что вы две с половиной недели отдыхали в Венеции и будут ждать вас возле терминала. - Благодарю. – и она улыбнулась, оставив аврору своей улыбкой ощущение, будто он смотрит на готовую разозлиться вейлу. Мирьям Коэн не представляла для него ни малейшей угрозы – и все равно пугала. Было невозможно представить, как она нежно целует сына или обнимает мужа. Ладонь женщины, покоящаяся на подлокотнике, была маленькой, почти детской – но Аластор знал, что пять дней назад эта ладонь убила троих взрослых мужчин, которые были не только сильнее нее – они были еще и волшебниками. Ладонь солдата: не для объятий, а для рукояти оружия. - Кстати, - он достал из ящика стола небольшую коробочку и протянул женщине. – Собственно, орден. Господин Министр был огорчен вашим отказом от участия в церемонии и просил передать вам искреннее свое восхищение. Профессор Коэн поморщилась, но коробочку все-таки открыла. - Что скажете? – на взгляд Аластора орден был красив: семилучевая звезда, кристалл в центре, изящная руническая вязь. - Скажу, что у звезды многовато лучей. Аврор Муди неуверенно улыбнулся и развел руками. - Что с Эйрин? – беспокойства в голосе, впрочем, не было, как и любопытства. Она словно собирала факты, как для расследования. - С ней все будет в порядке. – заверил Аластор. – От корректировки памяти, впрочем, она тоже отказалась… И это плохо, но к волшебнику применить обливиэйт без согласия не так-то просто. Законодательные тонкости. – он неловко пожал плечами. - К черту законодательство. – Мирьям брезгливо поморщилась. – Просто сделайте это. Сотрите девчонке память, иначе она не сможет жить. - Насилие над волей… - аврор удивленно приподнял брови. – Не думал, что вы сможете счесть подобное благом. Но – допустим, мы это сделаем. И чем же тогда мы будем лучше тех, кто пытал вас все эти дни? - Вы серьезно? – впервые на ее лице появились эмоции хоть сколько-нибудь яркие. – Г-спади… ну, например тем, что не пытаете. Не насилуете. Не используете людей в качестве тренировочных манекенов по отработке непростительных заклинаний. Не оставляете ребенка в пасти катастрофы. Аврор Муди, все эти сладкоголосые болтуны-морализаторы обожают говорить о размытости грани между благом и насилием. Вот только она не размыта, она такая же четкая, как шрам на моей ладони. В ваш мир пришла война, и если вы не считаете себя способным отличить добро от зла – бегите с фронта. Он вам не по зубам. Аластор на секунду задохнулся – от возмущения, от негодования. От понимания ее жуткой правоты. Затем взял себя в руки и придвинул к краю стола чашку с кофе. - Я не рискну сейчас с вами спорить, профессор Коэн. Но, на всякий случай – в одном вы не правы. Я не считаю, что магглы не ровня волшебникам. - Разумно. – она отпила глоток. – Вы не лучше нас – но и не хуже. Быть может, глупее. Нет, не думайте, я вправду не пытаюсь вас задеть, Аластор. Но вы так не хотите ничего знать о жизни за пределами магии… И это неразумно. У вас все только начинается, а мы уже прошлись по этим граблям. Мы на них, можно сказать, станцевали. У вас были все шансы не допустить наших ошибок… но сейчас, очевидно, уже немного поздно. Ладно, оставим. Вы уже арестовали тех, кто это сделал? Аластор замялся. Это была самая неприятная часть беседы, и он очень надеялся, что ее удастся избежать. - Нет. Кофейная чашка выпала из тонких пальцев и с мелодичным звоном рассыпалась на осколки. Аврор мог бы собрать ее посредством репаро, но в присутствии Мирьям не рисковал лишний раз доставать волшебную палочку. - Ублюдки перестраховались, профессор. – он стиснул зубы. – На памяти Эйрин стоит блок. Она не помнит ни лиц, ни имен тех, кто это сделал. Вероятно, они полагали, что она может как-то выжить. - Но я все помню. – он с хрустом вдавила осколки в паркет подошвой туфельки. – Имена. Лица. Я помню! Я их назвала. Я слила в ваш Омут Памяти все эти дни! - Показания маггла, не подкрепленные признанием или свидетельством мага, не могут быть прямой уликой против волшебника. – Аластор прикрыл глаза. – Это гнусно, я знаю. Мне очень жаль, Мирьям. Но я обещаю, что мы поймаем их и найдем способ засадить за решетку до скончания их дней. Они раскаются в своих делах. Мирьям Коэн расхохоталась – и это закономерно оказалось еще хуже ее улыбки. - О, эти дивные процессуальные тонкости! Добро пожаловать в Ад, Аластор. Когда вы их изловите, для десятков подобных нам с Эйрин будет уже поздно. И говоря о раскаяньи – вы ведете себя, как дурак. – она вновь расслабилась и закинула ногу на ногу. – Они никогда не раскаются, господин старший аврор. Когда – нет, если вы их переловите, они будут хныкать и говорить, что невиновны. Что всего лишь выполняли приказы. Что виноват кто-то другой, а они не при чем, им промыли мозг, их обманули, ах, какие они бедные и несчастные жертвы! И как вы тогда станете отделять Добро от Зла? Отвечать на этот вопрос он не стал – тот был очевидно риторическим. Впрочем, его сейчас куда сильней волновало совсем иное, и, помедлив с минуту, Аластор все-таки решился спросить. - Послушайте… Мирьям. Я знаю, что вы рассказали нам правду, знаю, что ваши воспоминания не поддельные и все это действительно было… Но я вот что не могу взять в толк: вы, не обладая магическими способностями, убили Пожирателя Смерти и двоих оборотней. Как вы это сделали?! - Руками. – она чуть помолчала и подняла вверх раскрытые ладони. – Вот этими вот. Но, если быть честной, то все дело в цифрах. - Цифрах? – Аластор понял, что не понимает вообще ничего. - Все и всегда сводится к Числу. – Мирьям вздохнула и тон ее приобрел менторские нотки. – Оно – конец и начало, вопрос и ответ. Сейчас тысяча девятьсот семьдесят шестой год. Мне тридцать пять лет. Посчитайте, в каком году я родилась. О! – она взглянула ему в глаза и довольно улыбнулась. – Я вижу, что вы начинаете понимать. А теперь – вот вам еще числа. Женщина резко поднялась и задрала подол юбки. На смуглой, оливкового цвета кожи бедра уже не было ни ран, ни синяков – только проступали сквозь тонкую ткань чулка расплывшиеся от времени цифры – шесть штук. - Детям номер набивали на бедре – на предплечье младенца слишком мало места(1). Я родилась в Аду, аврор Муди, и, Г-сподь свидетель, это был настоящий Ад, а не та жалкая поделка, из которой я пять дней назад сбежала. Аластор молча смотрел на то, как она поправляет юбку, возвращает на лицо безмятежность и вновь опускается в кресло. Слов у него не было. - Вам лучше не оставаться в стране. – наконец проговорил он единственное, что пришло на ум – и единственное, что еще не было озвучено. – Они могут попытаться вновь вас найти, а жизнь под постоянным надзором Аврората вряд ли вам понравится. - Я знаю. – Мирьям кивнула. – Мы с мужем давно подумывали о том, что пора уезжать в Землю Обетованную… Наверное, так теперь и поступим. Но вначале… - она прикрыла глаза. – Вначале я приеду в Иорданию. - Почему? – этот вопрос не следовало задавать, но он не сдержался. - Потому что там текут реки Вавилона, Аластор. – она сложила руки на коленях. – Я сяду при них и заплачу.(2) Она поднялась, оглядела еще раз зачем-то кабинет – словно считала все, что видела, вновь посмотрела на аврора. - Мне пора, Аластор. Скажите, я могу быть уверена, что в спину мне не полетит обливиэйт? - Разумеется. – он тоже поднялся. – Солдат не предаст солдата. - Хорошо. – Мирьям кивнула и направилась к двери. – Последнее, аврор. – обернувшись уже у самого порога, она протянула ему сложенный вчетверо бумажный лист. – В вашем магическом сообществе наверняка есть евреи. Передайте это им. Когда дверь за профессором Коэн неслышно закрылась, Аластор развернул записку – он не был евреем, но хотел знать, о чем же просила Мирьям. На белом бумажном листе четким почерком были написаны три цифры – и три слова: «614 заповедь. Никогда больше»(3). ----------------------------------------------------------------------- (1) Концлагерь Аушвиц был единственным лагерем, где заключенных татуировали. Младенцы не были исключением, но им действительно нередко набивали номер на бедре. (2) Реки Вавилона - Тигр и Евфрат, протекающие, в том числе, по территории Иордании. Мирьям цитирует 136 Псалом: "При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе". (3) Вообще в иудаизме 613 заповедей, однако после Шоа (Холокоста) еврейский философ Факенхайм сформулировал 614-ю - "Не даровать Гитлеру посмертных побед", она же - "Никогда больше".