A sheep in wolf's clothing

Юнги сидел в уни, покорно пытался слушать вещателя, но у него ни черта не получалось. Секция пролетала мимо него, как тяжелые капли дождя за окнами. Серые принадлежники дышали через раз, внемля громогласным вещам. Юнги дышал через раз, осознавая, какое это всё дерьмо на самом деле. Он думал о том, как можно донести до всех этих людей об истинной сущности вещей на Обероне. Понимал, что это почти невозможно. Почти. Встретиться с таким, как Чимин, было невозможно в принципе. Узнать то, что рассказал Чимин — невозможно. Полюбить кого-то не такого, как они сами — невозможно. И Мин начинал еще больше осознавать слова Пака о границах. Они не вокруг. Эти границы — в них самих. И по сути, границ-то не существует, пока их не придумать. А придумать можно всё. Юнги неосознанно улыбнулся такой простой истине. Вещатель тут же замолк. Мин посмотрел на него. — Вам это кажется смешным, принадлежник Мин? — серьезно спросил вещатель. — Простите. Я вспомнил кое о чём. Вещатель выдержал двухсекундный контакт взглядами и продолжил. «Я вспомнил о том, что мне здесь не место. Не здесь и не сейчас. Когда в мои руки вложили судьбу целой планеты… Я взял на себя ответственность. Я дал слово». Юнги с трудом отбывает в уни до конца дня. Не запомнив ни одной фразы из секций, он идёт домой с пухнущей от мыслей головой. Такой же серый в толпе инопланетян, но теперь… Чужой среди своих. Волк в овечьей шкуре.

***

Все домашние без труда замечают, что Юнги как будто подменили. Активный, часто вспыльчивый и горячий парень превратился в каменного флегматика, отвлеченного от всего происходящего. Будто он совершенно один. Юнги больше не нарушает комендантские часы, не дерётся и не пропускает уни. Как только Мин ступает на порог, то почти сразу отправляется в свою комнату и не выходит оттуда даже помыться перед сном. Отец сильно боится за него. Но больше, наверное, боится за себя. Свою семью. Пошатнувшийся винтик в непоколебимой системе. Что-то идёт не так.

***

Юнги запирается ото всех, достаёт из тайника большой, белоснежный листок, карандаш и один из бесчисленных шприцов, использованных Чимином. Здесь остался его запах. Мин садится за стол и самым мелким почерком, каким только может, пишет на большом и красивом листе. Пишет всё, что думает и хочет думать. Всё, что хочет видеть. Всё, что ему поможет. Отец стоит подолгу у двери и не может понять природу странного скрежетания по столу. Не может понять, что природа его сына уже не та. Что всё вокруг него не то. Ночью Юнги ложится в постель и вспоминает всё, что пережил с Чимином. Их вылазки, путешествия, первый поцелуй и сумасшествие. Мин не спит очень долго, а потом начинает тихо плакать. Где-то внутри он осознаёт, что эта ответственность слишком велика, чтобы нести ее одному. Крест на его плечах, «христовы страдания». Но тот хороший человек Христос знал, что в итоге у него всё будет хорошо. Что он воскреснет. Если Мин оступится — он исчезнет очень быстро и навсегда. Как и Чимин. Юнги не воскреснет.

***

В один из дней Мин решает вернуться в корабль, оставленный ему Чимином. Это первый раз за несколько недель, когда он решается пропустить уни. Юнги тянет к кораблю, как магнитом. Ему хочется снова испытать то странное чувство, когда проходишь в холм, и волосы поднимаются дыбом. Когда приятный пар обдаёт тебя между дверьми. Когда компьютер успокаивающе жужжит. Когда запах Чимина везде, и кажется, словно он сидит за спиной, указывая нужные кнопки. Одним взглядом и улыбкой.

***

Мин входит в пустой корабль, который успел покрыться пылью. И не понимает, почему это настолько тяжело. И дышать тяжело, и видеть необычную чистоту внутри. Без Чимина. Куда он ушёл? Жив ли еще или… Юнги подходит к компьютеру и нажимает большую кнопку с кругом. Открывает архив с красивым, но острым названием «Music». Включает случайную песню. Она необычно трогательна, хотя Юнги даже не знает, на каком инструменте ее исполняют. Он медленно ходит по кораблю, приоткрывая ящички, дверцы и отсеки. Ему неспокойно, будто он не имеет права так делать. В одном из отсеков Мин находит кучу тюбиков. Подобный был найден в рюкзаке Пака. Юнги раскручивает некоторые и нюхает, пытаясь найти тот, который тогда оказался с Чимином. И находит. Юнги возвращается в технический отсек и садится в кресло. Содержимое тюбика пробуется кончиком языка. А потом начинает поглощаться без зазрения совести. Юнги находит это вкусным. Он думает, что это вкус их любви. Терпко-свежий и въедающийся в память. Юнги еще очень долго бродит по кораблю, лежит в кровати Чимина и слушает таинственную, красивую музыку. Мин начинает осознавать, что такое вкус к жизни. Что значит по-настоящему жить. Это значит жить, как ты мечтаешь. Делать то, что тебе больше всего нравится. Любить искренне и вдыхать глубоко. Свободно думать и прислушиваться к своей душе. «Наверное, земляне так живут, не задумываясь. И сколько мне пришлось думать, чтобы осознать, что так можно жить».

***

Мин возвращается домой, когда Оберон давно погрузился в пелену тишины комендантского часа. Отец тревожно впускает его, тихо прикрывает дверь и идёт на кухню. — Пап, нагрей, пожалуйста, воды. Юнги садится и смотрит, как старый отец морщинистыми руками зажигает печь. — Юнги, ты в последнее время стал таким задумчивым, — тихо говорит он. — Да… Я знаю. — Надеюсь, ты думаешь о правильных вещах. — Пап, — устало проговорил Мин. — Знаешь, есть много таких вещей, которые нельзя назвать правильными или неправильными. Есть вещи, которые называют правильными, но они совсем не такие. И наоборот. Я думаю… — Юнги, мальчик… — Что, пап? — Прости. Юнги не понял в первую секунду. Он поднял взгляд на отца и тут же увидел затуманенные, испуганные глаза. Отца потряхивало, хотя в доме было тепло. — Что случилось, пап? — тревожно повысил голос Мин. Отец подошел, рухнул на колени и крепко обнял его ноги руками. Юнги застыл, не понимая, что происходит. Скрипнула дверь в комнату брата, и какое-то осознание медленно пробиралось в голову. За что отец может извиняться? За что?! — О боже… Мин оттолкнул отца и бросился в свою комнату. Свет из коридора обнажил «преступление» — вывороченная доска из пола. Вскрытый тайник. Белый лист резанул по глазам. Он валялся рядом. Карандаш лежал сверху, шприц отец побоялся трогать. — Папа, зачем ты это сделал? — прошептал Юнги. Отец до сих пор стоял на коленях в кухне. Юнги подлетел к нему и схватил за воротник. — Зачем?! Зачем ты сделал это?! Это моё, это личное, это нельзя было трогать! — вскрикивал он, нарушая гробовую тишину чёрного, комендантского часа. — Ты не должен был читать, ты не должен… — заскулил Мин и упал на стул, медленно отпуская отца. Они еще долго сидели молча. Неизвестно, понимал ли отец серьёзность того, что натворил. Юнги пытался поймать его взгляд, но попытки были тщетными. — Пап, — начал он, наконец, решившись. — Ты всё неправильно поймешь, если я не объясню, верно? Некоторое время назад я познакомился с одним человеком, который многое рассказал мне… Рассказал, как… Вдруг оба вздрогнули от громкого стука в дверь. Уже было слишком позднее время для гостей. Юнги вопросительно посмотрел на отца. Тот стиснул зубы настолько, что выступили желваки. И Юнги внезапно понял. Слишком тяжело и быстро. Он, не моргая, смотрел на отца, пока кто-то долбил в дверь кулаками. Удары проникали в уши как сквозь губку. Старик всё так же не поднимал глаз. — Папа, ты рассказал? Ты всё им рассказал? — просипел Юнги. Отец молча кивнул. — Они пришли за мной, да? — прошептал покинутый сын. Старик молча встал и пошёл к двери. — Подожди. Пожалуйста, подожди, — тихо заговорил Мин, но отец не замедлил шаги. Юнги признался себе, что не ожидал. И больше, чем этой ситуации в принципе, он не ожидал такого жестокого предательства со стороны собственного отца. Мин подорвался. Он тяжелыми шагами влетел в комнату брата и схватил его за плечи. — Ты тоже знал, да? Что он рассказал, — обессилено сипел парень. — Ты знал. А я ведь защищал тебя. Я всю жизнь стоял за тебя горой. Избивал всех, кто тебя обижал. Я боролся за тебя, оберегал. И отца… Всегда оберегал его. А вы теперь вот так… Вот так со мной. На смерть. Отправляете на смерть, господи. Брат кивал и безмолвно стискивал зубы. Юнги крепко обхватил его, пытаясь найти последнее утешение в близких объятьях. Как с Чимином. Но стало так холодно, что мурашки пошли по коже. Крохотные крошки льда в каждой поре. Юнги ослаб и выпустил брата из объятий. Комки мыслей липли в голове, смешиваясь и тая, как снежинки. Мин осознавал слишком много в эти мгновения, чтобы в последние из них не осознавать ничего. Входная дверь распахнулась, и коридор наполнился кучей тяжелых шагов. Юнги сел на кровать и обхватил голову руками.

***

Всё кончено, еще не начавшись. Старания Чимина и его собственные посеяны в мёртвую землю. Они обречены никогда не прорасти, умереть еще в виде маленьких семян надежды. Оберон отдан на заклание собственной системе. Изначально и навсегда. Ничего не изменится. Юнги — еще один труп на свалке Обеспола. Бесполезная и бесконечная жертва — Оберон не прощает чужаков. — Хеси, Мин Юнги. По приказу великого Предводителя… Мин резко и громко закричал во весь голос от собственного бессилия. Комната вздрогнула кучей чёрных мундиров и дождливых глаз. Система спокойно впитала этот непонятый крик, чтобы навсегда утопить в чёрном болоте несправедливости. — По приказу Великого Предводителя, мы обязаны сопроводить Вас на казнь по обесполу. Приговор Предводителя окончательный и не подлежит оспариванию. Предъявите свой тастасгриф для уничтожения.

***

Юнги медленно шаркал по белому коридору в окружении мундиров и врачей. В голове было абсолютно пусто. Он вошёл в ярко освещённую комнату. За стеклянной стеной столпилась куча перепуганных принадлежников. В некоторых он узнавал своих друзей из уни. Мин встречал свою Судьбу молча и с презрением. Он впервые понимал, что Судьба — не такая уж красивая категория бытия, как думалось раньше. Или у неё много масок. Обманчивых масок. Взволнованные принадлежники видели худшую из них. Несправедливую смерть. Чёрный мундир монотонно зачитывал приговор. Юноши с открытыми ртами его слушали. Смотря на эту гнойную картину, Юнги видел то, что погубило их обоих. Его и Чимина. Нутро, мерзкое и нескончаемое. Внутри всё спёрло от невыносимой боли, Мин крепко сжал кулаки. — Я не жалею о том, что по-настоящему жил! — крикнул он, внезапно посеяв смятение и заставив замолчать народного глашатая. — Я жил! А вы все умрёте, так и не узнав, что можете быть по-настоящему счастливы! Я умру свободным, потому что испытал счастье. — Замолчи. Это ничего не изменит, — гаркнул на него чёрный мундир. — Нас заключили в тюрьму собственного сознания, чтобы мы никогда не узнали настоящей, прекрасной жизни, — продолжил Юнги в унисон возобновленному приговору. — Разбейте эту тюрьму. Вы достойны счастливой жизни. — Приступить к исполнению! Юнги закрыл глаза. Через боль невозможно очиститься, как он думал. Можно лишь понять, насколько ты был прав или не прав. Боль показывает, насколько он честен перед собой и не честен перед Обероном. На этом столе все честны. На этом холодном, окровавленном столе все правы.

***

Мин не осознаёт, когда исчезает боль, да и исчезает ли она вообще. Он чувствует свою прозрачную оболочку, эфемерную душу, которая больше не страдает. Юнги погружается в мечту, которой так и не смог дать названия. В темноту спокойствия и наивысшей близости с Чимином.