A sheep in wolf's clothing

Чимин сидел перед бортовым компьютером. Он вносил все данные, которые успел добыть на этой планете. Записи диктофона, снимки с ручной фотокамеры, лабораторные снимки растений и тастасгрифа — всё, что должно было остаться землянам после него, если когда-нибудь его корабль найдут на Обероне другие исследователи. Пак тщательно собрал весь мусор, пропавшую еду в тетрапакетах и прочее. Мешки отправились в ненужный более медицинский отсек. Если Юнги снова придет сюда — здесь должно быть чисто и хорошо. Чимин сменил одежду, положил в рюкзак несколько деталей для усиления радиосигнала, вколол последнюю дозу препарата и навсегда покинул свой корабль. Когда тонкие волосы приподнялись от электрического разряда голографической завесы — он даже не обернулся. Его путь заканчивался там…

***

Надежда умирает последней. У Чимина остался постфактум. Он лежал в пяти обероновских единицах от корабля. Это была могила его надежды. Парень не взял с собой никакой еды и лекарств. Он знал, что больше ему ничего из этого не пригодится. Только два прибора для усиления антенны, которые должны были оросить его смерть хоть каплей смысла. Часы Чимин оставил в корабле. Время больше не играет для него никакого значения. Ядерное солнце застыло на месте. Горизонт виделся бесконечным концом всего. «Вот, значит, как это бывает. Безропотная покорность судьбе, пустынное молчание до исхода. Куча мыслей, которые не успеешь додумать. И, наверное, паника на последних секундах. Возможно. Или, правда, как сон. Закрыть глаза и больше никогда не открыть. Спокойно и… Навсегда». В тяжелом пути больше нечем было заниматься, как бесконечно думать. Серая пустошь с фантомными запахами и радиоактивной свежестью инопланетного дня была будто картиной, на которую смотришь в музее. Необычная картина, говорящая сразу о многом и ни о чём. Серая пыль. Прах под ногами. Пепел ожиданий… Чимин горько усмехнулся. Ему вспомнились слова Сокджина в какой-то из дней черного полёта. «„Звезда“, будь я писателем — срубил бы на стенографировании твоих мыслей кучу бабок». — Ну и где ты, Сокджин, со своей печатной машинкой? — Чимин поднял взгляд в небо. « — Метеоритов всё еще нет? Слышишь, „Звезда“? Обязательно притащи мне какой-нибудь лунный камень для опытов. Подрасчитай там и загреби булыжник побольше. — Обязательно. Сокджин, канал начинает барахл… Слыш… Слышишь меня? — Да, Чимин, слышу. — Принес… С… Принесу тебе лунный камень. Тебе будет некуда его положить». Сколько бы он увёз отсюда исследовательского материала? Нашел бы и еще один шар, даже несколько разновидностей. И стащил бы самый толстый учебник из лингвотеки. Мог бы даже Юнги с собой забрать. Наверное. Но нет. История не терпит сослагательных наклонений. «О том, что я умер, узнают еще не скоро. Но решение о таком исходе, наверное, подписали еще до вылета. Билет в один конец. Вот, как он выглядит. Наконец-то это решилось».

***

В этом долгом пути Чимину хотелось подумать обо всём на свете. О своей семье, о хорошем Мин Юнги, о двух нелепых ученых, которые его, возможно, ждут. Хотелось вспомнить разные шутки, которые возникали в процессе обучения, поразмыслить над тем, какой путь он сам преодолел. О куче испытаний, обо всём. Но мысли прерывались на полуслове. Шутки оставались недосказанными, черты людей расплывались в памяти. Чимин лишь будоражил какой-то комок слёз на уровне горла. Это не было бесполезным. Он знал, для чего «будоражит» всё внутри. «Жив до последнего мгновения». Землянин шёл, чувствуя, как сил становится меньше и меньше. Рюкзак казался тяжелее, сердце билось всё медленнее. Чимин знал свой анамнез наизусть, видел самую чёткую картину перед глазами. От этого было спокойнее. «Я знаю, когда и от чего умру». Чимин удивился, как много раз произнес слово «Судьба» на этой планете. Он сдался в своих убеждениях о случайностях и непредвиденности. Не человек решает, когда ему умереть. Это решает всё вокруг, только не он сам. «Только не я сам». Медленно начинался инопланетный дождь.

***

Чёрное болото расползалось под ногами. Парню вспомнился трип под глюком. Как он пытался отмыть асфальт от такой жижи и разодрал себе руки. Есть ли надежда, что Юнги сможет её отмыть? Чимину хотелось, чтобы Юнги был счастлив. Каким-нибудь своим, инопланетным счастьем. Большим или маленьким. Чтобы у него всё было хорошо. У этого славного, умного парня, который не моргая смотрел в лицо опасности. Чимину. Не дрогнул и не сбежал. Сильный, как настоящий альфа. «У него всё получится». Пак начал придумывать, как Юнги начнет всё менять. Как обероновцы пойдут за ним, свергнут этого фантомного Предводителя и начнут строить новый Оберон. Как однажды соорудят такой же корабль, как у Чимина. И полетят к Земле. Юнги полетит. Он прилетит и расскажет землянам всё. Как познакомился с Чимином, о котором все уже давно забудут. Как Чимин поведал ему всё о Земле. Как они вдвоем пытались всё изменить. И как у Юнги это получилось. У Юнги получилось изменить Оберон. Чимин упал коленями в чёрную жижу и расплакался. Он вытирал мокрое лицо мокрыми рукавами и плакал от того, что самый край сознания шептал о возможности. От того, что остальное сотнями голосов кричало об обратном.

***

На исходе сил он, наконец, добрался до заветной цели. Из-за валуна показался тот самый сарай, где Чимин внезапно столкнулся с сильнейшим бессилием. Сегодня такого не будет. Сегодня здесь есть всё, что ему нужно. Пак толкнул незапертую, рассохшуюся дверь. Сюда больше никто не приходил. Всё осталось в том же положении. Он раскопал нужные чертежи в технической комнате и прикинул, что усилители оказались универсальными. Они подойдут к этой антенне. По схемам землянин установил усилительные элементы и запустил допотопный процессор, если его так можно было окрестить. Раздвинул механизм крыши, и антенна поднялась над сараем, направив диск в неизвестную точку космоса. Чимин подошел к рупору. Что теперь сказать? Сигнал должен быть коротким, чтобы не распасться и не повредиться. Сигнал должен быть таким, чтобы его поняли все, кто живет на Земле. Ну или большинство. — Здесь есть жизнь, — сказал он на английском. Рупор слегка затрещал.Парень задумался на мгновение. — Здесь жизнь, — короче и громче сформулировал Пак. Его сердце забилось быстрее. Руки начали трястись. — SOS! — Выкрикнул парень в рупор. — Я жив! Вдруг огромным ворохом в него ворвалась мысль о том, что это может передасться на все радиоприемники Оберона. И, возможно, Юнги услышит его. Чимин останется здесь с Юнги навсегда. Чимин жив, и Юнги найдет в этом свою надежду. — Я жив! — Крикнул землянин еще громче. — Я жив! Я жив! Это полетит дальше. Его услышат другие. Другие люди, другие обитатели Космоса. Он не умрёт в одиночестве, он не умрёт! Рупор ожесточенно трещит, сердце Чимина тоже трещит ему в такт. Остатки дождя летят вниз и разбиваются о железные ставни, примешивая лишний шум к сигналу. — Я жив! Чимин закашлялся и рухнул на стул. С кашлем вышла кровавая мокрота, горло сильно засаднило. — Я жив, — просипел он в рупор. Голова от бессилия тела упала на стол. Рупор перевернулся и повис на шнуре. Чимин вслепую потянул дрожащую руку за ним, но она тоже повисла плетью. — Я жив, я жив, я жив, — шептал он в глубоком забытии еще очень долго. Глаза не желали закрываться, хотя сам Чимин очень хотел. Чтобы успеть заснуть до… Чтобы не увидеть этот момент, чтобы для землянина он никогда не настал. Это просто сон. Дурной сон. Чимин закроет глаза и проснется в своей тёмной квартире, обставленной компьютерами и чашками из-под кофе. Солнце будет пробиваться сквозь неплотные жалюзи, начнется новый день. Чимин бросит преступную деятельность, уедет к родителям, и всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Он попытался глубоко вдохнуть. Но этого так и не получилось.

***

Рупор продолжал трещать на уровне худых колен. Бездонные глаза отражались в стеклянном, пустом стакане. Тысячи и тысячи световых лет — достойный рейс для маленького человека в бескрайнем Космосе. Чимин сделал всё, что мог. Он выполнил свою работу.