Метанойя

      — Стреляй! Стреляй! Стреляй же!!!       Руки тряслись от страха, песчинки били градом в мои глаза, а я лишь сжимал пистолет до побеления костяшек пальцев, не в силах даже моргнуть.       — Убей эту мразь!       Его жизнь сейчас полностью в моих руках. Я на секунду отвёл от жертвы взгляд и увидел, как Он, сохраняя спокойствие на лице, смотрит на меня с такой грустью, с таким отчаянием в глазах…       Я выстрелил. В этот момент всё тело вздрогнуло. Пуля пробила ногу.       Раздался истошный крик — жертва корчилась и извивалась от боли, держась за кровоточащую рану.       Вдох-выдох, вдох-выдох…       Дрожь неожиданно прошла. Я почувствовал силу в своих руках. Роли поменялись — теперь власть была у меня. Я выпрямился и вновь поднял пистолет.       Прогремел выстрел.

***

      Ты надеваешь пару вещей на себя, отстёгивая все бирки магнитом. Пару вещей кладёшь в рюкзак, обложенный внутри фольгой… Главное — быть незаметным и не привлекающим внимания. Каждый раз тебя преследует страх ошибки, страх быть пойманным. В голове крутится мысль: «всё, это точно последний раз». А потом ты выходишь из магазина и понимаешь, что у тебя получилось. Страх уходит, и тебе хочется вернуться ещё.       Мать — сошка на фабрике. Брат — на побегушках в шахте. Денег нет. Как тут не воровать?       Бетонные плиты среди пустой песчаной равнины. Огромные пыльные махины, изрезанные вихрями из крупиц песка, искорёженные куски металла, торчащие отовсюду, разбитые бутылки, окурки… Наш город вообще был самой настоящей дырой, потерянной в аризонской пустыне, но этого места сторонились даже любопытные младшеклассники, лазающие повсюду. Здесь собирались наркоманы, алкоголики, преступники — сточная канава для людей.       В тени плит Тони запинывал члена одной из шаек, Винс стрелял по пивным банкам под одобрительные возгласы толпы, Рикки и Джей просто беспробудно пили уже который день подряд. Одни знакомые лица…       Среди облаков пыли, сидя на краю большой выступающей плиты, меня ждал Тим. Он устало водил шприцом по бетонной поверхности, ковыряясь в маленьких отверстиях, пробитых песчинками.       — Опять одежду принёс, урод, — Тим бросил шприц под ноги и спрыгнул прямо на него, раздавив тяжёлыми ботинками. — Лучше бы выпивку воровал. Или сигареты. Или просто табак. Вот тогда бы тебя всерьёз зауважали на Бетоне.       — Велика радость — пьяные драки спонсировать, — устало ответил я, протягивая ему рюкзак.       — О каких драках речь, бро? Посмотри на Джея! Его брата застрелили, а он пьёт, и ему, знаешь, хорошо.       — Застрелили? Я не слышал об этом.       — Застрелили, ага, — продолжил он, деловито копаясь в украденных вещах. — Говорят, он с бандой какой-то водиться начал. То ли с «крокодилом» бегал, то ли с таблетками какими. Обычная пешка, короче. Присоединился, только чтобы денег поднять. А потом в прибыли с него насчитали недостачу и пришили его. К себе в карман клал вместо продажи. Но я-то знаю, он парень честный был. Наверняка просто не понравился кому-то важному, вот его и подставили.       Знающий всё и обо всех Тим был таким же школьником, как и я. Выглядел он довольно экстраординарно: выбритые по бокам волосы с оставленной посередине белой полосой, стальная зажигалка за ухом. По никому не известной причине он всегда носил на лбу массивные очки. Такие использовали лётчики пару десятков лет тому назад. Огромные, потёртые, потрескавшиеся, выцветшие… Эти вещи в нём никогда не менялись.       — Сколько здесь, кстати? — спросил Тим, небрежно закрывая рюкзак.       — В магазине я насчитал долларов на пятьдесят. Вполне продашь за тридцать.       Тим значительно повеселел.       — Если пополам, то мне и на дозу хватит, — он размашисто похлопал меня по плечу, нелепо улыбаясь.       Агуеро, штат Аризона. Днём тут адски жарко, ночью — до дрожи холодно. Наш маленький бедный городок стоит в пустынной местности, окутанный пылью и раскалённым песком. Нередко в город заходят песчаные бури, бьющие в скоп нищенских халуп, просачивающиеся во все щели и расселины. Песок забивается в окна, проскальзывает под двери и залетает даже между слоями кровли на крыше. Поэтому каждый раз жителям города приходится закладывать любую щель, забивать каждое отверстие рваным тряпьём, надеясь, что это поможет не проснуться утром с барханами в трусах и ушах.       Такие, как я и Тим, бóльшую часть своего времени проводили, шатаясь по песчаным улицам да лазая по скалистым выступам около каньона, поэтому на нас жара и пыль действовали утомляюще. Часто мы гуляли до самой ночи. Или вылезали затемно из своих домов и приходили на Бетон, скрываясь за громадными плитами от песчаных бурь, которые особенно усиливались именно по ночам. Мы даже брали с собой одеяла, чтобы переночевать прямо там.       — Эни, — кто-то легонько тряс меня за плечо, — Эни, вставай.       Я старался не обращать внимания и только сильнее заворачивался в свой плед.       — Эни, я с тобой разговариваю! Эни!       На пару секунд попытки разбудить меня прекратились. Я обрадовался, расслабился… И получил резкий пинок по рёбрам.       Вскрикнув и откатившись от боли, я тут же открыл глаза и закашлялся. Спать расхотелось.       — Эй, ты! Заткнись! — кто-то зло рявкнул на меня.       Я неуклюже поднялся на ноги и посмотрел на своего обидчика.       — Собака? Ты совсем охренела?! — гневно шептал я, держась за ноющие от удара рёбра. — И где тебя столько дней носило?!       — Я позаимствовала деньги из отцовских штанов, и он запер меня в комнате. — Гематома на всю её щёку намекала на то, что в комнате сидеть Собака не хотела — её отец всегда наказывал за непослушание побоями. Но выглядела она такой радостной, такой счастливой! — Забей ты на это! Ни за что не угадаешь, зачем мне нужны были деньги!       — Ты всё же решила вернуть карточные долги на Бетоне?       — Дурак! — она звонко рассмеялась.       У Собаки был большой широкий рот с тонкими губами, которые всегда расползались ещё шире в глуповатой улыбке. И эта улыбка почти никогда не сходила с её лица.       Через город проходила старая железная дорога в две линии. Поезда ходили в небольшом углублении между двух невысоких холмов. Огромной длины пути выходили из самого горизонта и скрывались за скалами.       В каждом районе есть свои игры на смелость. В Нью-Джерси играют в «лобовую»: две машины несутся друг на друга с бешеной скоростью, и проигрывает тот, кто первый свернёт. В Бруклине это игра в окурок: прижимаешь сигарету к ладони и ждёшь, когда она догорит до фильтра. Главное — не поморщиться. А в Агуеро мы скатывались по насыпи прямо перед мчащимся поездом. Чем ближе ты пролетишь перед вагоном до того, как вжаться в противоположную сторону насыпи, тем круче.       Меня, Собаку и Тима выгнали с Бетона за то, что мы мешали людям спать, и мы сидели на холме под звёздным небом в ожидании поезда.       — Я нашла прекрасное место! Там есть и пульт, и барабанная установка, и усилки! — Собака чуть закрутила бумажный пакет на своей бутылке, прикрыв им горлышко от песчинок. — Мы с Тони гуляли возле театра и пририсовывали фингалы актёрам на афишах. И среди объявлений мы увидели набор учеников в школу рока. Ну мы и зашли туда. А там!..       Ровно до этого момента я лежал на иссушенной холодной земле и мечтал о долгих репетициях, но слово «школа» заставило меня приподняться и возмутиться.       — Ага. Знаю я ваши школы, — перебил я её, поморщившись. — Много веселья — каждый день приходить и вместо песен играть приевшиеся однотипные упражнения, которые я и без всякой школы дома играю.       — А я уверена, что тебе там понравится. Я ради этого даже деньги у отца подрезала! Место просто охрененное, и учитель крут! И… Поезд! Поезд!!! — резко прервалась Собака.       Сонный Тим, всё это время молча лежавший рядом с нами, резко оживился. Собака вспрыгнула и уставилась вдаль, прикрыв лицо от ветра рукой. И правда, вдалеке из-за горизонта неторопливо выплыл одинокий вагончик для чистки рельсов. Тим принялся резво сдёргивать бумажные пакеты с ещё не до конца опустошенных пивных бутылок, Собака скинула свою кепку на землю. Когда вагончик был уже совсем рядом, она резво спрыгнула на насыпь и покатилась на спине прямо на рельсы, и лишь за пару секунд до встречи с поездом ей удалось прижаться к противоположному холму.       — Поздно! — во всю глотку протяжно заорал Тим и запустил обе бутылки в тёмный силуэт вагона. Стекло звонко рассыпалось на осколки, дешёвое пиво разлилось по крыше. Машинист от неожиданности ударил по тормозам.       — Вот ублюдки! — послышался грозный рёв водителя. Он выскочил впопыхах из своей кабины, но нас уже и след простыл.       Нам нравилось гулять по прохладному ночному городу. На улицах всегда царили тишина и спокойствие. Только вот можно наткнуться на отморозков из какой-нибудь банды… Хотя главная опасность заключалась в том, что возрастал шанс попасться на глаза Палмерам. Говорят, если Палмер тебя запомнит, то в скором времени ты будешь мёртв.       Их ненавидят. Палмеры — единственные, кто живёт счастливо в этой пустынной дыре. Богатство, власть, огромный шикарный дом — «Замок» — на окраине… Они весь город держат в своих руках.       — Я видел недавно Палмера, — начал Тим. — Прилизанный, в белом костюмчике, с резной тростью. Приходил в свой супермаркет за прибылью. Я тогда на шухере стоял, пока Том выносил бутылки из алкогольного. Представляешь, прямо из-под носа у владельца супермаркета вынес! Но я не об этом. Пришёл он, значит, в отдел с часами и парфюмерией. А там оказалась проблема какая-то, поднялся шум, гам, Палмер ругался, продавец смотрел на него так жалобно… А потом охранники взяли этого продавца под руки и увели. И больше я его не видел.       Никто не любил Палмеров. Высокомерные, надменные, считающие, что им всё-всё позволено… Все их боялись. Ещё у них есть семейная особенность — всем своим детям они дают длинные вычурные имена, чтобы выделить своих чад из «серой массы».       Это главная изюминка нашего города. Песок и кактусы, бедняки и Палмеры. Ничего другого здесь и нет.

***

      — Сюда, сюда! — Собака радостно скакала впереди, подгоняя и торопя нас от нетерпения, изредка отвешивая пинки сонному Тиму. Ей до дрожи не терпелось скорее отвести нас в то волшебное музыкальное место.       — Шесть утра, псина, какой нахрен учитель?! — Сонный парень еле ковылял следом.       Собака только поморщилась, отмахнувшись от причитаний Тима, и воодушевлённо понеслась к театру.       Здание театра представляло собой старую жёлтую обшарпанную коробку с четырьмя толстыми белыми колоннами перед входом и почти плоской крышей. Распахнув массивную потрескавшуюся от сухости деревянную дверь, Собака радостно забежала в холл, но споткнулась о порог и смачно грохнулась на пол.       — Спидозная псина, — устало вздохнув, Тим перешагнул через заливающуюся смехом Собаку и раздражённо потыкал её в бок носком ботинка.       На лестнице пахло краской и сырой штукатуркой, всюду были разбросаны строительные принадлежности. Пройдя небольшой лабиринт из тёмных узких коридорчиков с низким потолком, мы оказались в небольшой комнате. Собака залетела внутрь без стука и развалилась на ярко-голубом диване, который совсем не вписывался в мрачную обстановку подвала.       Стены комнаты были покрыты серой облупившейся краской, напротив дивана стоял полуразвалившийся стеллаж, а другая часть комнаты вела к толстой ржавой двери, плотно закрытой изнутри.       — Ты уверена, что здесь кто-то есть? — спросил я, осматривая жуткий бардак на столике перед диваном. Пепельница, барабанные палочки, гитарные журналы, ключи-шестигранники…       — Да, учитель здесь почти всегда! — Собака с нетерпением елозила по подушке дивана. — Он говорил приходить в любое время!       — И ты выбрала именно раннее утро, — не скрывая злого раздражения, пробурчал Тим. — Конечно, зачем мне вообще высыпаться? Ведь я же…       Парень резко прервался. Большая стальная дверь открылась с протяжным металлическим скрипом, в комнату вальяжно зашёл невысокий черноволосый мужчина с густой щетиной вокруг губ и сигаретой в зубах. Мельком глянув на Тима и кивнув подскочившей с места Собаке, он перевёл взгляд на меня. Лицо его тут же вытянулось в недоумении, он резко отпрянул в сторону и застыл в ступоре. Мужчина смотрел на меня так, будто увидел привидение, разглядывал, кажется, каждый миллиметр. От такого пристального взгляда становилось некомфортно, но даже Собака не решалась что-то сказать.       Столбик пепла с тлеющей сигареты вдруг отломился и упал мужчине на рубашку. Будто очнувшись, он нервно отряхнулся и поспешно отвернулся к стеллажу, пытаясь восстановить дыхание.       — Эй, чел, это ты тут препод? — нетерпеливо выкрикнул Тим, стараясь привлечь к себе внимание.       Мужчина на секунду замер, будто размышляя, как лучше ответить, и наконец повернулся к нам, взяв со стеллажа коробочку с медиаторами.       — Вам стоит научиться терпению, молодой человек, — сказал учитель, нервно поправляя галстук на шее. — Особенно когда дело касается музыки.       Он широко улыбнулся нам чуть дрожащими губами и неторопливо уселся в кресло, поглядывая на меня.       — Меня зовут Артемас. Не «мистер Артемас», не «сэр». Просто имени будет достаточно. — Чуть дрожащими пальцами он кинул окурок в пепельницу и поднял со стола пачку сигарет.       Учитель оделся явно не по погоде. В жаркий аризонский день он вырядился в брюки, рубашку, жилет и галстук. От одного взгляда на него по всему телу выступал пот.       Артемас вновь пристально посмотрел на меня, покрутив в руках зажигалку. Он внимательно всматривался в моё лицо, будто не веря своим глазам.       — Кто это? — спросил он у Собаки, кивнув в мою сторону. Его голос еле заметно дрогнул.       Помещение наполнилось запахом крепкого табачного дыма. Я не переносил этот запах.       — А, это Эни! — звонко и радостно отозвалась она, будто не замечая его… странного поведения.       «Почему он не спросил меня напрямую?» — думал я.       — Это тот гитарист, о котором я говорила! Эни у нас талантливый, Эни всё умеет.       — Прям уж всё? — Мягко улыбнувшись, будто удостоверившись, что я ему не привиделся, он посмотрел на меня. Я чувствовал себя ужасно стрёмно.       — Конечно, нет, — тихо отозвался я. — Играю так, понемногу…       От дыма начинала кружиться голова. А препод всё пялился в мои глаза, задумавшись о чём-то своём. Я не находил себе места.       Пауза явно затянулась. Учитель, казалось, вот-вот прожжёт во мне дыру своим взглядом.       — Что ты учишь сейчас, Эни? Эни… Эндрю? — неловкая тишина наконец-то прервалась. Он смотрел на меня печально, затаив дыхание, будто выжидал чего-то.       — Эйнджел, — исправил его я. Мужчина выдохнул. — Эйнджел Мур. Учу «Building the Church» Вая*.       — Красивое имя, — Артемас с улыбкой смотрел в пол, будто вспоминая что-то. — Я тоже её учил когда-то, — наконец произнёс он.

***

      Я жадно вдохнул свежий воздух. От сигаретного дыма голова будто наполнилась свинцом. Тяжёлым и распирающим череп изнутри.       — Скажите, что вам тоже там стрёмно! — чуть не срываясь на крик, нервно тараторил я, как только мы вышли за дверь театра. — Он странный и стрёмный!       Голова кружилась. В висках стучало то ли от переполняющей меня злости, то ли от того, что я столько дышал этим мерзким дымом. Надо же, единственная возможность играть с группой обернулась поехавшим крышей преподом и вонючим подвалом! Обида и разочарование жгли из-под рёбер. Хорошо хоть, что препод решил скинуть для нас цену.       — Пойдём завтра ещё раз? — весело, будто совсем не слушая меня, спросила Собака.       — Да! — не сдерживая злости, выкрикнул я.