Сильнее, чем любой наркотик.

Виктор и Юри всю ночь проговорили, сидя на полу небольшой комнаты, сплошь заваленной книгами. Обоим казалось, что они знают друг друга немного больше, чем пару дней, но не меньше, чем всю жизнь. Виктор разлегся на полу, наблюдая, с каким интересом Юри перебирает его книги, раскладывая по стопкам. Он выглядел прекрасно в лунном свете, что пробивался через окно в комнату, тускло освещая кровать и половину пола. Черные волосы Кацуки, казалось, поглощают этот свет, что еще больше завораживало Виктора. Подперев голову рукой, Никифоров слабо улыбнулся, протянув руку к Юри. Тот, видимо, почувствовал это и резко повернулся в пол-оборота, взглянув на писателя. Когда их взгляды встретились, Виктор почувствовал небывалый прилив крови к бедру, чувствуя слабый зуд и жжение. Он прищурился, продолжая смотреть на Юри. Тот прикусил губу и невольно потянулся рукой к своему бедру, надавливая на него через одежду. — У тебя тоже там болит? — осторожно спросил Виктор, сжавшись в позу эмбриона, поглаживая болезненный участок. — Да. Словно раскаленным железом приложили, — прохрипел Кацуки, явно не впервые терпя эту боль. — Покажи мне, — попросил японец, выпрямившись и потянувшись к Никифорову. Тот, слабо прикусив губу, снова лег на спину, вытянувшись и задрав кофту. Юри осторожно, чтобы доставить меньше боли, приспустил край брюк писателя, вгоняя того в краску. Виктор вздрогнул, когда почувствовал холодные пальцы на своей коже, которая, казалось, плавилась, как воск, от боли. Кацуки проводил по свежему, выделявшемуся на светлой коже, шраму, который был похож пока еще на размытое очертание звезды. Пальцы Юри гладили отметку, изучая ее таким, немного смущающим, образом. Все это время, что пальцы Кацуки отчерчивали края звезды, Виктор молчал, исследуя взглядом комнату, которую и так видел много раз, но сейчас старался рассмотреть четче. Вон, на стене, под потолком, затертое пятно, даже не удивительно, что Виктор заметил только сейчас его — на чуть дальнем расстоянии сложно рассмотреть. Взгляд опустился ниже, и теперь было видно, что у прежних хозяев этой квартиры висел плакат — это выдавали следы от скотча на обоях. Видимо, в спешке отдирали. Никифоров мог представить, что висело там: скорее всего плакат какой-нибудь рок-группы, ведь раньше в этой квартире жил музыкант, который, бывало, раздражал соседей своей ночной игрой на гитаре. Соседи были невероятно счастливы, когда узнали, что Виктор — начинающий писатель и на музыкальных инструментах не играет. — Юри, — тихо позвал Виктор парня, повернув голову в его сторону, который все еще с интересом гладил больное место. — М-м-м? — отозвался Кацуки, убрав руку, оттягивая край кофты, закрыв тем самым шрам, — давно болеть начало? — Ну, с неделю как, — прохрипел блондин, принимая сидячее положение на полу, подогнув одну ногу под себя. — Ты видел, что там? — снова спросил Юри, зачем-то поднимаясь и расстегивая свою спортивную кофту. — Размытое пятно, похожее на ушиб. Но боль не такая, она непонятна мне, — признался Никифоров, посмотрев на свои руки, словно пытался найти на них ответы на вопросы Юри и свои. — Ну, в общем, — Юри снял кофту, аккуратно кинув на пол рядом с ногами, — Я сейчас смотрел, что там у тебя, — теперь Кацуки снял футболку, не давая и возможности Виктору что-то сказать. Никифоров впился взглядом в красноватый след, похожий на звезду, только размытой формы, которая не имеет четких границ. Неужели у Виктора такая же? — Это знак, что мы Предначертаны друг другу. Соулмейты, — сказал спокойно Юри, даже не думая одеваться. -Соу… Кто? — удивленно спросил Виктор, приподнявшись. — Соулмейты. Родственные души, которые связанны Вселенной, — объяснил Кацуки, подходя к Виктору, который стоял сейчас на коленях и смотрел снизу на японца. Тот присел на корточки, и теперь их глаза на одном уровне. Виктор приоткрыл рот, чтобы сказать, как он удивлен, но Юри вновь его прервал, проведя большим пальцем по губе. Никифоров не мог оторваться от взгляда карих глаз, которые манили куда-то вдаль, в ту сладкую и почему-то теплую тьму, где, казалось, будет уютно. — Что ты чувствуешь? — тихо спросил Юри, приблизившись, выдыхая эти слова в губы Никифорову, отчего у того кровь еще быстрее побежала по венам, рваным стуком отдавая в голову. -Чувствую, что…- Виктор замолчал, накрыв руку Кацуки своей, потянув ниже, прикладывая к груди. — Вот, что я чувствую, — с теплой улыбкой закончил Виктор, не отпуская руку парня и наблюдая, как тот сначала растерялся, но взял себя в руки, улыбнулся. — Я чувствую тоже самое, — прошептал Кацуки, второй рукой проведя по скуле Никифорова, заведя руку за шею, притянув к себе. Миг — и их губы соприкоснулись, отчего внутри обоих разлилось тепло, перерастающее в жар. Все, что произошло дальше, оба не знали как объяснить — их просто накрыло. Волной или одеялом — неважно, но очнулся Кацуки от этой сладкой пелены только тогда, когда его руки были привязаны к спинке кровати, а Виктор, слишком осторожно и медленно, ласкал его. — Виктор, — простонал японец, когда Никифоров стал покрывать легкими поцелуями его живот, иногда слабо прикусывая кожу, тут же зализывая место укуса. Тот не отвечал, а лишь сжимал бока, бедра, плечи Юри, проводя пальцами по шее, задевая неаккуратно кадык, отчего Юри глухо стонал и выгибался, сжимая коленями бедра русского. Чувствуя животом эрекцию парня, Виктор довольно улыбался, специально продолжая «игнорировать» член, иногда слабо теревшись о него своим телом. Дойдя губами до отметки, Виктор, как и Юри, осторожно провел по ней пальцами, что вызвало еще один, более громкий, стон. Коснувшись губами кожи рядом, писатель медленно начал двигаться к звезде, зафиксировав бедра Кацуки так, чтобы тот не смел сопротивляться. Юри, почувствовав влажный язык на коже, зашипел, сжимая руки в кулаки, пытаясь подтянуться к спинке кровати. Хитрый Виктор не позволил ему этого сделать, дернув вниз, устраивая парня так, как ему удобно. -Я ведь у тебя не первый, да? — тихо спросил Виктор, стянув штаны вместе с бельем с Юри, проведя рукой по ноге, обхватывая рукой член, который уже давно требовал внимания к себе. От этих действий японец сильнее выгнулся в спине, двинув бедрами в ладонь, тяжело вздохнув. Вопрос заставил его усмехнуться и поднять голову, посмотрев на Виктора. — И не пятый. Но, стоит сказать, что по любви я это делаю впервые, — Кацуки улыбнулся уголками губ, снова откинув голову на подушку, так как Виктор начал двигать рукой. — Значит, это и есть любовь? — передразнил его Никифоров, склонившись над органом, лизнув довольно крупную головку, вызывая восторженный вскрик парня. Глухо усмехнувшись, Виктор погрузил головку в рот, лаская внутри языком. Соленый. Но писателю этот вкус нравится, он старается протолкнуть глубже, стараясь спрятать зубы, чтобы не навредить. Это, вроде, так делается? Увы, неразработанное горло с трудом принимает плоть, отвергая ее, выталкивая наружу. Но Юри и от этого сносит крышу и, двинув бедрами, он кончает, тяжело дыша. Часть семени попадает на лицо, руку и в рот Виктора и тот, растерявшись, глотает, облизывая губы. Это все видит Юри, у которого опять встал от такого зрелища. Выругавшись по-японски, Юри дернул руками, намекая, что пора его освободить, но Виктор лишь ухмыляется, поднимаясь к лицу парня. Никифоров облизывает пальцы, найдя дырочку и, что на удивление, без особых проблем вставляет один палец, вызывая очередной стон Юри. — Сегодня, — он проводит языком по губам Кацуки, видя, как тот приоткрыл рот шире, надеясь на поцелуй, — я сделаю с тобой тоже, что и ты со мной. Виктор опускается к уху, обхватывая губами мочку, яростно посасывая ее, переходя после языком по шее к ключицам. — Только утром ты останешься со мной, здесь. Достаточно, как кажется Виктору, растянув брюнета, Виктор приподнимает его бедра, подставляя головку к входу. — Я согласен, — говорит сбивчиво Юри и тут же стонет в голос от проникновения. Эта ночь была самой долгой и самой лучшей в жизни обоих парней.