Шесть проблем

Дофамин — это гормон, который оказывает влияние на степень прилагаемых человеком усилий для достижения каких-либо целей, представляет собой важную часть системы поощрения головного мозга. Способен вызывать чувства удовольствия и радости. Его выработка происходит во время позитивного опыта. Когда концентрация дофамина в крови повышается, у человека повышается артериальное давление, сопротивление периферических сосудов, увеличивается сердечный выброс, учащаются сердечные сокращения. Тихая классическая музыка из радиоприёмника разносила по дому жалобные стоны скрипки, но никому не было дела до едва слышимых завываний, теряющихся в пространстве. Здесь, в облаках табачного дыма, уже который день приходил в более или менее адекватное состояние один француз. Празднование Рождества у него в этом году выдалось особенно буйным. Месье Бонфуа каким-то чудом удалось вытащить на улицу одной девушке, которая жила этажом ниже. Естественно, в компании едва знакомого человека он чувствовал себя не очень уютно. Однако, разговорившись, им удалось найти общие темы для беседы. Так, проводя время то в случайных барах, то на рождественских уличных ярмарках, они гуляли ночь напролёт. Под утро оба были достаточно пьяны, чтобы завалиться в её кровать и отдаться друг другу. Когда всё закончилось, какое-то неприятное чувство не давало Андре спокойно уснуть в чужой кровати. Собрав свои вещи, он выскользнул через открытую дверь на лестничную клетку и поднялся к себе. Дом встретил его привычным молчанием. Ухмыльнувшись своим мыслям, мужчина взял со стола пару кредиток, швырнул куда-то на диван телефон — на который весь вечер дозванивались (безуспешно) все, кому не лень — и исчез за закрытыми дверьми на пару дней в мире беспросветного пьянства. В барах он встречал знакомых-собутыльников, барменам не надо было озвучивать свои заказы, они помнили их наизусть. Схема была отработана. … И вот он очнулся в своей же квартире, что случалось не часто. Слегка прикрытая форточка распахнулась от сильного порыва ветра в один момент, но её слали к чертям. Бонфуа отдался Морфею. Проснувшись посреди ночи от зимнего холода, он и не думал приходить в сознание. Француз в полудрёме захлопнул окно, а затем решил, что и дверь запереть не помешает. Прихватив с кухни графин с водой, Андре направился обратно в спальную, где лёг на тёплую кровать. Едва его тело коснулось твёрдой поверхности, как все мысли из головы будто водой смыло. Но француз не горел желанием трезветь. Поэтому, как только чувствовалось, что концентрация алкоголя в крови стремительно сокращается, организм получал новую дозу. Это могло продолжаться неделями, однако… Рождественские праздники подходили к концу, когда продолжительную тишину прервал скрежет в дверной скважине, скрип открывающейся двери, а затем и тихое бурчание неизвестного гостя, который с отвращением смотрел на царящий в доме хаос. Перешагнув через гору уличной одежды, сорванной с вешалок, ухоженный незнакомец спрятал в карманах окровавленные перчатки. Не разуваясь, он отправился вглубь квартиры в поисках хозяина. Прокрасться в спальную незамеченным не удалось, сработала система оповещения в виде опустошённых стеклянных бутылок, расставленных где попало. Тело, иначе это не назовёшь, дёрнулось из-за громких звуков. — Что за чёрт? — охрипшим голосом произнес француз, даже не обернувшись на гостя. Незнакомец слегка замялся, он не знал, что сказать. — Андре, ты не отвечал на телефон, — попытался отчитать старого знакомого парень. — Катись отсюда, — сквозь сон говорил Андре с человеком, которого не узнал. От столь грубого отношения к себе гость едва не опешил, но тут взыграло раненое чувство собственного достоинства. — Ах так!.. — упёр руки в бока парень. — Я пришёл сюда, чтобы выбить из тебя это дерьмо. Снова! И вновь не получаю хоть малую толику признательности, да? Такого неотёсанного и пассивного француза, как ты, ещё поискать надо. Прошёл всего месяц после моего последнего визита, а ты превратил свой дом в помойку! — голос его набирал силу, отчего Бонфуа окончательно проснулся и тяжело вздохнул. — Как вообще можно жить в таких условиях? Речь возмущённого парня казалась местами лишённой логики и слегка приукрашенной. — Тише! — проговорил Андре, хватаясь за голову. — Голова трещит от твоих криков. — Это я ещё не кричал! — вредность англичанина взяла верх. Француз медленно приподнялся на кровати и уставился на плотно задёрнутые шторы, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чём-то, что не плыло. Отвратительный эффект усиливало то, что зрение его было просто ужасным в последнее время. Медленно повернув голову в сторону входа, Бонфуа, сдерживая злость, проговорил: — Оливер, катись отсюда по-хорошему. Это всё, на что его хватило. Осунувшееся тело уже давно не получало еды, лишь всё новые и новые дозы алкоголя. Обессиленный, Андре рухнул обратно на кровать и зарылся под одеяло, которым до этого не пользовался, с головой. «Разве можно его оставить в таком состоянии?» — пронеслась мысль в голове Керкленда. Пытаясь утихомирить взыгравшие чувства, англичанин снял светлое пальто и повесил его на вешалку. Засучив рукава, он приступил к тому, что делал периодически для Андре, к уборке. Неблагодарная это была работа, стоило заметить. Его старания в этом доме не особо ценили, а на него самого, казалось, откровенно плевали. Англичанин первым делом вынул из кармана упаковку обезболивающего и кинул на прикроватную тумбочку, где стоял графин с водой. Таблетки всегда были при нём как раз для подобных случаев. — Выпей, если хочешь, чтобы голова перестала болеть, — этими словами он подписал собственный приговор. Оливеру предстояло выполнить колоссальную работу. Он начал со спальной комнаты, где сейчас находился Андре. Керкленд занялся уборкой: выбросил пустые бутылки, грязные вещи сгрёб в одну кучу, рассчитывая сдать их в химчистку, прибрал ту одежду, что была просто не на своих местах, избавился от пыли и приоткрыл окно, когда закончил со спальной. Француз мог теперь спокойно уснуть, ведь никто не шумел рядом. Звуки возни слышались в других комнатах, но они не мешали. Запив водой таблетку, что не хотел делать при госте, Бонфуа уснул. Оливер уже успел привыкнуть к нахальству распутного и безответственного Андре. Почему же он ухаживал за ним? Даже если француз так небрежно относился к англичанину, он всегда был рядом, чтобы поддержать последнего в трудную минуту. Это многое значило для Керкленда. Такую привязанность, зародившуюся ещё в раннем детстве, Оливер сохранил в сердце. Но были подозрения, что чувства становились более многогранными. Погружённый в раздумья, англичанин продолжал прибираться в запущенном доме. Напевая под нос какую-то поп-музыку, он и не думал обращать внимания на то, как долго занимался уборкой. В итоге, пришлось вытащить несколько тяжёлых мешков мусора (от чего руки до сих пор ныли), отдраить всё от грязи, вещи аккуратно вернуть на свои места. Ушло на всё это гораздо больше времени, чем Олли рассчитывал. На город уже опускалась тьма, когда Бонфуа решил-таки, что пора бы встать. На кухне горел свет, там вымотанный англичанин готовил лёгкий ужин для француза. — Утро… Вечер добрый, — сухо произнёс Андре. Услышав ответное приветствие, он присел на разделочный стол рядом с плитой. — Слезь пожалуйста, я готовлю, — устало произнес англичанин. У Оливера не осталось сил даже на то, чтобы разозлиться на Бонфуа, который отсыпался и отдыхал, пока он приводил его дом в порядок. — Даже не подумаю, — в ответ на строгий взгляд Олли он лишь пожал плечами, — это мой дом, я здесь буду делать всё, что только захочу. Сдержано вздохнув, Олли продолжил помешивать томатный суп-пюре. Ещё немного и можно будет подавать на стол. Андре засуетился и начал шарить по карманам, которые были пусты. Глянув на стол, он не увидел того, что искал. Бонфуа шарил по ящикам, когда Оливер, уже разливший по тарелкам наваристый ароматный суп, не выдержал и спросил: — Что ты ищешь? — Сигареты, — раздражённо бросил француз. — Они точно у меня ещё оставались. — А, это… Андре захлопнул раскрытую дверцу шкафчика, подошёл к Оливеру и зажал его между своим телом и ещё горячей плитой. Уперев руки по обе стороны от Англии, он строго спросил, глядя прямо в голубые глаза, не думая о том, что оказался слишком близко к нему: — Куда ты их дел? — Горячо вообще-то, — увиливал от ответа Оливер, намекая на неостывшую плиту. — Где они? — уже едва не рычал Франция, его организм требовал никотина. — Курить вредно, — Керкленд сглотнул, понимая, что его заботу не оценили. Сдавленно улыбнувшись, англичанин ждал реакции Андре. Она не заставила себя ждать. Бонфуа вышел из себя всего после пары мыслей, молнией пронесшихся в голове. Он с силой ударил по решетчатой поверхности плиты, о чём пожалел. Оливер вздрогнул от неожиданности и бросил обеспокоенный взгляд на того единственного человека, которому не смел причинять боль. Будь на месте француза любой другой, он бы был пущен на "десерт" за подобную дерзость. — Андре? — англичанин заметил, как исказилось лицо Бонфуа. — Тебе больно? — Нет, — отрезал Андре. — Я в магазин. Останавливать его было бесполезно. Француз оделся на скорую руку и выскочил на улицу практически в том, в чём был, лишь шарф набросил. Олли оставалось только дожидаться дома. Идя по темным улицам, Андре пытался утихомирить себя. Сорвись он, то мог бы сгоряча наговорить или натворить лишнего. «А имеет ли это значение?» — пронеслась мысль в голове. Важно ли ему то, какие между ним и Оливером устоялись отношения? Принимая его заботу как должное, он явно задевал чувства англичанина, который и так терпел от него очень многое. Андре задумывался об этом время от времени, и, казалось, его совесть пробуждалась. Копаясь в себе в поисках решений, он мог копнуть слишком глубоко, и в такие моменты у него будто крышу сносило. Француз напивался, снимал себе кучи шлюх и снова напивался. Продолжалось это до тех пор, пока он не чувствовал себя полностью изнеможённым. Вот показался небольшой магазинчик, где Бонфуа неизменно покупал себе сигареты. Продавец сухо поприветствовал позднего покупателя и обслужил на скорую руку. Большего от него и не требовалось. Выйдя на улицу, Андре не спешил возвращаться домой. Одинокий фонарь тускло освещал ссутулившуюся фигуру, что достала из кармана зажигалку, подожгла сигарету и сделала достаточно глубокую затяжку. Чем же этот раз отличался от остальных?.. Его никто не держал. Андре был волен раствориться на улицах Парижа. Бросить Оливера. Но. Сейчас он этого не хотел. Достаточно трезвый, чтобы принимать адекватные решения, он колебался. Что-то не давало плюнуть в душу англичанину в очередной раз. Сигарета была выкурена, но решение ещё не принято. Вновь зажигалка. Огонь. Тлеющие табак и бумага. Погружаясь всё глубже в свои мысли, Андре прислонился к стене и прикрыл глаза, выдыхая табачный дым. Взвешивая все «за» и «против», он вдался в размышления об их с Оливером отношениях, которые пока ни к чему не привели. — Эй, ты там, — раздался голос англичанина, который неспешно вошёл под свет фонаря. — Собрался помереть здесь от переохлаждения? Керкленд нёс в руках пальто, которое протянул Бонфуа. Приняв его, Андре набросил на плечи, но идти, как казалось, никуда не собирался. Он лишь молча продолжил курить, пуская в небо клубы дыма. — Что надумал? — Олли будто знал, что нужно спросить. — Не имею ни малейшего понятия. Выдержав минутное молчание, англичанин спросил о том, что заботило его больше всего. — Опять сбежишь от меня? Усталость, что услышал Андре в голосе Оливера, заставила его обернуться и обратить внимание на англичанина. Тот поймал взгляд и постарался искренне улыбнуться, что получилось хуже обычного. — Я не обижусь. Правда. Отвернувшись, он негромко прошептал:  — Хотя тебя это не особо волнует. Оливер, пряча непрошеные слёзы, развернулся и зашагал прочь. Он прошёл около пятидесяти метров, прежде чем чужая ладонь легла ему на плечо, вынуждая остановиться. — Куда ты собрался? — прозвучало над самым ухом. — Д-домой, наверно. Куда мне ещё идти? — Ко мне. — Что? Оливер застыл на месте, решив, что ослышался. Андре продолжал медленно идти вперёд. Но что-то изменилось в нем, это было тяжело заметить, но он, кажется, немного расслабился. Широкая улыбка озарила лицо Олли, уже спешившего поравняться с французом.