Ищите и обрящете

      Бум! Отзвук удара бейсбольной биты отразился эхом в чистом свежем воздухе. Контуры мяча вырисовывались на фоне ясного неба. Стоял апрель, в воздухе чувствовалась весна, но, как и везде в северной части Среднего Запада, после заката все равно холодало. Дети на поле неотрывно следили за мячом, который вот-вот должен был удариться о пыльную землю, и только отбивший его мальчик без оглядки бежал к первой базе. Несмотря на довольно высокий для семилетнего рост, он все равно оставался самым младшим в команде. Тренер неохотно принял его в запасной состав и разрешил сегодня выйти на замену.       Уильям Ван де Камп добежал до первой базы как раз вовремя, чтобы увидеть, как мяч приземляется аккурат в том самом месте, где должна была проходить линия аутфилда (1), будь она еще видна на высохшей траве. Подул легкий полуденный ветерок, и мальчик, прищурив голубые глаза, смахнул упавшую на лицо прядь ярко-рыжих волос.       — Аут! — закричал питчер Джимми Хендерсон.       В их маленьком городке семья Джимми считалась самой богатой: его отцу принадлежал автомобильный бизнес, а старший брат Робби играл на позиции квотербека в футбольной команде старшей школы. И отец, и сыновья славились своим отвратительным характером.       — Нет, не аут! — выкрикнул Уильям в ответ. — Он не вылетел!       Джимми обернулся и смерил взглядом мальчишку на первой базе — своего одноклассника. Джимми было десять, а Уильяму семь — его единственного приняли в четвертый класс в столь юном возрасте. В первую же неделю школьные учителя позвонили Ван де Кампам, родителям Уильяма, и сказали, что он, должно быть, умственно отсталый, потому что вечно витает в облаках и не проявляет никакого интереса к учебе, к полному ужасу Нэнси Ван де Камп, которая всегда подозревала, что с Уильямом что-то не так. Через неделю преподаватели перезвонили и сказали, что Уильяму, наверное, стоит пропустить первый класс да, пожалуй, и второй тоже, а может, и вообще всю начальную школу, потому что материал первых четырех классов он уже освоил несколько лет назад и, кроме того, продемонстрировал необычайные результаты на тестировании.       После этого разговора Боб Ван де Камп преисполнился гордости за сына, чего нельзя было сказать о Нэнси. Она настаивала на том, что Уильяму нужно нормальное общение, и хотела, чтобы он учился с детьми своего возраста. Учителя утверждали, что Уильяму просто-напросто будет скучно в первом классе, но наконец удалось достичь компромисса — мальчик сразу пойдет в четвертый. Джимми Хендерсон недолюбливал Уильяма за то, что тот, несмотря на юный возраст, учился значительно лучшего него и вообще казался каким-то необычным во всех отношениях. Никто не мог сказать, в чем именно эта необычность заключается, но определение среднестатистического ребенка к Уильяму определенно не подходило.       Джимми кинулся к первой базе и швырнул в Уильяма перчаткой. Мальчик собрался с духом, понимая, что его сейчас поколотят, но в душе закипал гнев: ему начинала надоедать необходимость подчиняться этому напыщенному хвастуну, который, может, и превосходил Уильяма силой, но уж точно не умом.       — Ну хватит, Джимми, оставь его в покое! — выкрикнул из аутфилда Джошуа — пожалуй, единственный ребенок в городе, которого Уильям считал своим другом. Джимми и ухом не повел, продолжая наступать на Уильяма.       — Что ты там сказал, молокосос? — прорычал он. — Какие проблемы?       Уильям снова почувствовал вспышку гнева. Не будь он таким маленьким, то врезал бы как следует этому придурку. Вдруг, ни с того ни с сего забытая на земле перчатка взмыла в воздух, как будто ее кто-то вытолкнул из-под земли, и ударила Джимми прямо в солнечное сплетение, сбив хулигана с ног. Глаза Джимми удивленно распахнулись, он согнулся пополам и начал кататься по земле. Уильям в ужасе отступил на несколько шагов. Что произошло? Ребята на поле затихли. Никто не понял, что случилось: почти все уже ушли со стадиона и толком ничего не видели. Если бы Джимми и Уильям не стояли так далеко друг от друга, то можно было бы подумать, что паренек просто угодил своему обидчику в живот.       Неожиданно раздался гудок школьного автобуса: пришло время ехать домой. Уильям, развернувшись, побежал к остановке, и все остальные последовали за ним. Мальчик понимал, что после этой стычки лучше не оставаться там, где тебя легко могут поймать и побить. Самое лучшее место — прямо за водителем, у всех на виду. Уж здесь-то к нему точно не сунутся. Еще один хороший вариант — самый дальний ряд, где никто не сможет подобраться к нему сзади. Уильям выбрал место за водительским сиденьем. Джимми и его приятели бросили на него странный насмешливый взгляд и уселись позади. Уильям отвернулся, и в это время Джошуа проскользнул на соседнее место.       — Слушай, как ты это сделал, а? — спросил он.       — Что? — спросил Уильям и покраснел.       — Сам знаешь, что. Чтобы перчатка взлетела и вздрючила Джимми? Я уж думал, он сейчас из тебя отбивную сделает.       Джошуа смотрел на Уильяма, ожидая ответа.       Уильям поерзал на сидении. Он ненавидел такие вопросы.       — Ничего я не делал. Не знаю.       Между прочим, это чистая правда. Уильям осознавал, что отличался от остальных людей даже сильнее, чем они подозревали. Помимо неординарного ума, он обладал фотографической памятью, поэтому все контрольные решал, как орешки щелкал. Но дело было даже не в том, что он много знал, а в том, что многое понимал. В нем с младенчества присутствовала какая-то загадочная осведомленность обо всем, что происходит вокруг. Благодаря своей почти стопроцентной памяти, Уильям, приложив некоторые усилия, мог даже вспомнить себя лежащим в кроватке.       Но на этом странности не заканчивались. Иногда, когда Уильям бывал сильно огорчен (что случалось редко), происходили удивительные вещи. Однажды, когда поделка, которую Уильям мастерил несколько часов кряду, вдруг развалилась на части, в сарае треснуло стекло. В другой раз, год назад, когда ему не разрешили поехать на ярмарку, со стены рухнула картина. Иной раз он улавливал отзвуки чужих мыслей: это походило на неясный шорох, вроде шепота ветра, но если Уильям прислушивался, то мог расслышать их более явственно. Он часто заканчивал предложения за других и всегда знал, где сейчас родители — на ферме или где-то еще. А иногда даже «видел», что они делают.       Уильям никогда никому не рассказывал об этом, потому что большинство людей и так смотрели на него искоса. Но родители были в курсе. Нэнси знала, что он не такой, как все. И Боб, наверное, тоже, хотя никогда бы в этом не признался.       Уильям не помнил, чтобы когда-нибудь называл своих родителей мамой и папой. Им, конечно, это не нравилось, да и ему самому тоже. Они постоянно твердили сыну, чтобы он называл их, как положено, но Уильям так и не смог заставить себя выговорить эти слова. Непонятно почему, но они не ложились на язык. Пусть будут Бобом и Нэнси, все равно все остальные их так называют. Кроме того, если в толпе крикнуть «мама» или «папа», никто не обернется. Проще называть их по именам.       Родители все равно стояли на своем, и Уильям решил эту проблему, перестав обращаться к ним вообще: он просто задавал вопросы или рассказывал что-нибудь. Их всего трое, так что обычно и так понятно, кто с кем говорит. Фраза «Убери свою комнату» редко предназначается кому-то из взрослых.       Джошуа еще какое-то время смотрел на своего соседа в ожидании более подробного ответа, а потом отвернулся и заговорил о конце учебного года: он знал, что Уильям терпеть не может, когда на него пялятся. Хотя большинство людей считали Уильяма слегка ненормальным, Джошуа втайне им восхищался.       Когда автобус тронулся, Уильям оглядел до боли знакомый пейзаж за окном. Он мог с легкостью описать окрестности с закрытыми глазами. Мидвилль был, наверное, самым маленьким городком в этой глухомани. Ближайший населенный пункт находился в 65 километрах отсюда. Местные шутили, что их причисляли к цивилизованному миру только потому, что у них был «Макдональдс» и двухэтажная больница. Но школа — только одна, начальная вместе со старшей. Большая часть населения занималась сельским хозяйством: городок со всех сторон окружали фермы. А те, кому принадлежали лавки или магазины, считались «богачами». Проживали они в одном из двух кварталов Мидвилля, построенном позже, в 1985 году, и гордо именовавшемся «новым». Дом семьи Джимми Хендерсона располагался там. И родителей Джошуа тоже. Как раз сейчас они оба выходили из автобуса. Джошуа пропустил Джимми и его приятелей вперед, тем самым помешав им в последний раз добраться до Уильяма.       Обернувшись, он спросил напоследок:       — Вы с мамой придете на библейские чтения в выходные? У меня есть клевый фильм.       Уильям кивнул.       — Придем, как всегда. До выходных!       Джошуа кивнул в ответ и выскочил на улицу. Автобус поехал дальше, к фермам, и через несколько минут остановился на обочине ответвлявшейся от шоссе маленькой грунтовой дороги. Если не знать об этой тропинке, ее легко можно было не заметить. Уильям собрал вещи и вышел из автобуса. Женщина-водитель вздохнула, наблюдая, как мальчишка исчез за поворотом. Ей всегда было жалко высаживать его здесь, ведь до фермы Ван де Кампов идти еще два с половиной километра. Когда мальчик исчез из виду, автобус поехал дальше.       Уильям шел домой и насвистывал песенку — свою любимую мелодию, которую часто напевал себе под нос, хотя понятия не имел, откуда ее знает. За исключением местного радио, здесь можно было поймать только одну христианскую радиостанцию, но на ней этой песни никогда не звучало. Уильям знал, что она реально существует, только потому, что частично помнил слова.       Он шел и тихо напевал про себя:       «Лягушка по имени Джеремайя,       Мой хороший друг…»       Остальных слов он не знал, поэтому дальше насвистывал только саму мелодию.       «Радуйся, мир…       Все мальчики и девочки…       Трам-пам-пам…       Радуйтесь, все…»       Эта песня оставалась для Уильяма вечной загадкой. Он словно бы знал ее всю жизнь и даже свою лягушку четыре года назад назвал Джеремайей. Попытки вспомнить, где и когда он мог слышать эту песню, неизменно навевали воспоминания о некой женщине, но образ ее казался размытым и нечетким. Как и сам Уильям, женщина была рыжеволосой, с голубыми глазами и мягкой улыбкой. Мальчик предполагал, что она приходится ему тетей или еще какой-нибудь родственницей, о которой ему никогда не рассказывали. Ведь он так на нее похож! Уильям помнил ее добрую, немного грустную улыбку и ее голос. И еще он всегда представлял эту женщину так, будто смотрел на нее лежа.       Однажды Уильям спросил о ней Боба: не было ли у него какой-нибудь родственницы с рыжими волосами, которая пела ему эту песню? Кого-нибудь, кто часто с ним сидел в детстве? Боб как-то странно занервничал и ответил, что нет, у Уильяма нет ни дяди, ни тети, а дедушки и бабушки умерли очень давно. Бобу явно стало настолько не по себе, что Уильям решил больше об этом не заговаривать, понимая, что в глазах родителей и без того выглядит странным. Поднимать эту тему в разговорах с Нэнси Уильям и вовсе не решился: если упомянешь что-то подобное она, как пить дать, расстроится и снова станет повторять, что нельзя столько фантазировать и пора ему перестать витать в облаках. Но порой образ женщины все равно не давал мальчику покоя, в основном, из-за цвета ее волос. Никто в его семье не был рыжим, кроме него самого. У родителей — темные волосы и карие глаза. Откуда взялся рыжий и голубой? Наверняка она родственница. Может, ее просто никто и не хочет вспоминать? Как блудного сына в Библии? Эта мысль чрезвычайно интриговала мальчика.       Уильям остановился у большого куста, за которым что-то было спрятано, откинул в сторону зеленый брезент и выкатил маленький мопед. С помощью Боба он нашел некоторые запчасти, а на недостающие накопил из своих карманных денег, и сам собрал мопед по схемам из библиотечных книг. Нэнси поначалу встретила эту идею в штыки, но затем успокоилась, поняв, что теперь он сможет ездить, а не идти от автобусной остановки до дома. Родители подвозили его, только когда шел дождь. Они готовы были приезжать за ним ежедневно, но Уильяму нравилось добираться домой в одиночестве и только потом приступать к домашним обязанностям.       Мальчик завел мопед и поехал в сторону дома, продолжая напевать «Песенку о лягушке», как он ее называл. Поравнявшись с полем, Уильям увидел Боба за рулем трактора и, проезжая мимо, прокричал «Привет» и помахал рукой. Лицо Боба Ван де Кампа озарилось улыбкой, когда он увидел мальчика, и он помахал сыну в ответ. Уильям улыбнулся. Боб всегда с радостью приветствовал его. И Нэнси тоже, но с ней все было как-то по-другому. Может, потому, что она женщина?       Уильям подъехал к сараю, загнал туда мопед и поспешил домой. Вбежав на кухню, он поздоровался с Нэнси, и она улыбнулась.       — На холодильнике висит список твоих дел на сегодня. На дом много задали? — спросила она.       Уильям покачал головой, читая список, а потом, на бегу обняв Нэнси, отправился вниз за чистым бельем. Он оставил висевшие на веревке вещи на потом, взял корзину с уже выглаженным бельем и первым делом пошел в комнату родителей.       Там Уильям пододвинул стул к шкафу и включил свет. Осторожно развесив одежду, мальчик уже собирался спускаться, но в этот момент заметил кое-что интересное: в дальнем углу, на верхней полке, за коробками стояла плоская шкатулка, на которой было написано его имя. Это еще что такое? Уильяму стало любопытно, и он потянулся за коробочкой, но она стояла слишком далеко. Взяв вешалку, Уильям зацепил коробку за край и потянул на себя, но она никак не желала сдвигаться с места. Он потянул еще сильнее, шкатулка слетела вниз, и все ее содержимое рассыпалось по полу. Просто стопка бумаг. Вздохнув, Уильям слез, чтобы собрать их. Какие-то бумажки, ничего интересного. Совершенно машинально он прочел верхнюю строчку. И замер.       «Свидетельство об усыновлении».       Усыновление.       Его усыновили? Быть того не может! Он перечитал еще раз и плюхнулся на пол. Отложив бумаги в сторону, Уильям, применив свое «странное» умение, постарался определить, где родители. Нэнси по-прежнему на кухне готовит ужин. Боб чистит трактор в сарае. Уильям сидел на полу, пытаясь объять увиденное своим блестящим, но все же слишком юным умом. Приготовившись использовать свою фотографическую память, он принялся читать.       Никакой стоящей информации. Свидетельство о рождении с его именем, выдано Ван де Кампам. Только одно бросилось ему в глаза: согласно указанным датам, его усыновили в возрасте около девяти месяцев. Странно. То немногое, что он знал об усыновлении, было почерпнуто из телепередач, но разве детей усыновляют не тогда, когда им всего несколько дней от роду? Зачем ждать почти год, чтобы отдать ребенка?       Уильям не мог в это поверить. Среди документов он нашел описание своей внешности и медицинскую историю его родителей. У отца, по-видимому, была какая-то недиагностированная болезнь мозга, которая потом прошла, и небольшая близорукость. Он учился в колледже. Высокий, темноволосый, зеленоглазый. Гораздо больше его зацепило описание матери — рыжие волосы, голубые глаза, врач, болела раком за несколько лет до его рождения. Судя по всему, не замужем. Значит, его родители не были женаты, когда он родился. Кто они? Где они? Почему отдали его? И почему Ван де Кампы никогда не говорили ему правду?       — Уильям…       Услышав свое имя, он подпрыгнул на месте и поднял глаза. Над ним склонилась Нэнси Ван де Камп.