Приевшаяся история

В последнее время я забавлялся, примеряя на себя роль желудя. Вроде бы являешься началом большого, могучего дерева, но ничего не можешь поделать с собой. Зависимость заставляла философствовать все больше. Если польет дождем — прорастешь, а может и смыть в море. Но интереснее всего аспект быть съеденным свиньей или так и не упасть с ветки, чтобы не начать никакого путешествия и усохнуть. В том смысле, что, придя к некоторым выводам в то многообещающее утро, я так и не стал развивать свою мысль. Очевидно, я кокетничал, желая быть завоеванным. Но бездействие не было полным. По моей просьбе ведьма передала мне перерисованный ее рукой след, снятый на кальку в натуральную величину, и уменьшенный вариант, улучшенный, переписанный, как незнакомое слово, ее почерком, по которому у меня окончательно сложилось мнение о ее характере. В своих бесчисленных изысканиях новых знаний и навыков приходилось натыкаться на графологию. Ради смеха я анализировал свои каракули и пришел к выводу, что магглы на стыке с магией не так-то просты, как кажется. Судя по писаному словечку и более развернутому варианту записки, полученной мной в самом начале этой истории, она могла добиваться своего. Именно поэтому в ней задушили личность, совершенно запутав, наведя ложные перспективы и ориентиры. По значению слова все было куда сложнее. И в тоже время возникала мысль, что оно могло не нести особой смысловой нагрузки. Найденные пожиратели должны были сделать стойку на сам символизм отметины. Однажды в момент особенно откровенного настроя, состряпанный мной и доведенный до абсолютной логики, один из самых старых соратников Хозяина поделился ничего не значащей информацией. Оказывается, череп со змеей сам по себе был ничем, отголоском воспоминания, а не магическим атрибутом, каким могла бы стать обычная руна. Этот значок, как и многие другие талантливо исполненные картинки, рисовал на полях конспектов один из немногих приятелей Волдеморта в юношестве. Этому молодому человеку несказанно повезло: он не только добился признания своих творений похлеще, чем выставка в музее, но и остался одним из немногих безоговорочно приятных для Повелителя людей. Он умер вскоре после окончания Хогвартса сам по себе, от сильной магической хвори. Мне уже приходило на ум несколько лет назад заняться сведением метки. Не знаю, как и когда я собирался воплотить накопленные знания, но после ухода Темного Лорда острота проблемы прошла сама собой, и на первый план вышла вовсе не проблема, носить или не носить на теле некий знак. Поэтому я нисколько не шутил, предлагая уничтожить источник связи. И был настолько же собран в поисках решения проблемы. Мне ли было не знать, какие муки могут причинять клейма, кем бы они ни оставлялись. Помфри информировала меня, словно настоящий агент, что некая личность, как она изволила выразиться, обращалась за обезболивающим составом. Армия калек! Я отдал свой, немного модифицировав его, чтобы действовал еще сильнее. Значило ли это, что Марийка ни черта не смыслила в зельях, или это была следующая просьба личного характера? За мое бездействие поплатился сполна пятый курс, получивший в качестве задания реферат о разнице в обезболивающих средствах от головной и зубной боли. Но в скором времени к моему нескрываемому, если бы ни практика двуличия, удовольствию нас назначили сопровождать школьников в Хогсмид, обеспечивая порядок. Это значило, что мы будем разгуливать как пара, и поговорить можно будет о чем угодно. Только нельзя присесть в «Трех метлах», взять по стаканчику вина или кружечке пива, чтобы выяснить по-простому, какой из алкогольных напитков она предпочитает или чем заменяет эффект алкоголя. Мы априори не могли говорить без дозы психостимуляторов, растормаживающих подкорку. Не на такие темы. Я ведь был в ее голове, что не предусматривает сокрытия хоть толики информации. И встретил там массу различных насекомых. Иные были жирнее моих, иные представляли для меня совершенно неизученные виды. Но мое кривое зеркало точно могло хотеть пристать в тихую гавань. У нее были мужчины. Особой тоски по крепкому мужскому плечу она не испытывала. Но разве мы могли вообще знать, что это такое. Одна знала только плотскую сторону, к которой относилась довольно пренебрежительно, не испытав духовной составляющей. А у меня было сколько угодно неистраченных чувств от сердца, от души и даже от разума, направленных на столь недосягаемый предмет, что возможно было не менее пренебрежительно относиться к удовольствиям плоти. Значит, эта сторона точно не могла нас ранить и заботить. Разум мое все. Я могу сшить из него штаны, наесться им и выжать удовольствие из использования мозга на полную катушку. Я был удовлетворен чистым стечением обстоятельств. Нам никак не могли подыграть. Сопровождать школяров в Хосмид считалось делом неблагодарным. Дабы соблюсти некоторый элемент фатума, каждый преподаватель писал по записочке со своим именем и бросал в подобие Распределяющей шляпы, сделанное обычно из любимого головного убора Спраут. Мне везло. Везло, как везунчику Поттеру. Я почти никогда не дежурил, и уж, по крайней мере, не с теми, кого недолюбливал. А тут раз, и на тебе! — Марийка! — Минерва помахала в воздухе листком, доказывая, что не мухлюет. Дежурство предполагало изрядную долю пустого напряжения и суеты. Студенты выпивали. По возможности пьянство следовало пресекать. Малышня терялась в трех соснах, и лучше бы они терялись в «Трех метлах», чем искать их по улицам небольшого, но выстроенного довольно криво, в лучшем духе волшебства, поселения. Старшие закономерно имели обыкновение расползаться по кустам, и плохая погода тому не была помехой. — Се-северус, — заикнулась она под взглядом молодого арифманта. А, парень, вот тут точно не подсуживают… Обсудив несколько несущественных вопросов на повестке дня, относящихся к портящейся погоде, и выслушав доклад бессмертного завхоза Филча о готовности к отопительному сезону, коллеги нас покинули, оставив оговорить нюансы. Собранная и внимательная Марийка сидела, вытянувшись в струночку, до последнего хлопка двери, с которым из нее невидимой рукой каркас вытащили. Первым делом она потянула ноги под себя, согнулась вопросительным знаком, голову уложила на плечо, подперев подбородок рукой. Из такого положения не то что атаковать было проблематично, сложно просто выйти. Она доверяла мне, а я, не особо раздумывая, невербально и без палочки обездвижил ее и плюхнулся рядом, ощущая всем боком неподвижное, немое негодование. — Отомри. — Не смешно, — она распрямилась, как пружина, но не ушла. — Действительно не смешно. Дежурство в Хогсмиде — это боевая операция. Посему распределим силы. На выбор: ты можешь прочесать деревню на предмет подозрительных личностей, темных артефактов, ловушек, напомнить в злачных местах возраст отпуска алкоголя и рысью пробежаться по ближайшим окрестностям; или прочесать уходящих в отрыв на предмет… — Подозрительности их темных личностей, темных артефактов и вредоносных замыслов, — передразнила ведьма. — Точно так. Выбирай. — Если подумать, — она задумчиво потеребила губы, отключив мои мыслительные процессы на короткое мгновение, — я ни того ни другого не могу. Но нельзя все повесить на тебя. Иди в деревню, ты там все знаешь, а я их просто припугну. — Эвона как? В ученичестве тебе и впрямь нет равных! Месяц не поднимаем тему, а ты уже пугать научилась. — А что еще остается делать? — она развернулась всем корпусом. — Почему ты ни разу с тех пор не угостил меня кофе? Рубильник, выключающий разум был приведен в действие. Отвечать осталось на искрящихся оголенных проводах инстинктов. И это было совсем не смешно и не остроумно, зато честно: — Я слишком рано встаю. Чтобы подгадать мой подъем еще раз, тебе придется остаться. Адское пламя не испепелило меня, ледяные цепи не сковали. Простой круциатус не вырвал дыхание вместе с пеплом оседающими легкими! Она усмехнулась… Помотала головой неопределенно. И ничего не сказала вслух. Святая истина, когда молчание золото. Не момент был выбран неверно, меня не за что было казнить. Она лишь мудро оставила открытый финал, чтобы я сам не казнил себя за поспешность. В пятницу погода испортилась. Только и разговоров было, что не погуляешь как следует. Дождь барабанил по многочисленным крышам теплиц. В теплицу номер один попал камень, вымытый потоком воды из кладки, откуда-то с самой верхотуры. Разрушения были как от полноценного взрыва. Патронус от Помоны, давно забытая, грозная, как лев, мышь-полевка, запросила помощи. Мы провозились до самого вечера. Сначала ставили крышу, трансфигурируя каркас и стекла из чего попало, а потом приводили в порядок грядки. Несколько мандрагор оказались почти на воздухе, до тошнотиков не было желания слышать их вопли. Грязные, в земле грелись у растопленного по такому случаю котла, оттерев руки ветошью, пили целебный чай Помониной собственной композиции, к которой у меня не было ни претензий, ни дополнений. Бойкий вечер показался достойным преддверием к следующему дню. Я был мобилизован и вооружен. И я проспал… Нет, конечно же, просто встал чуть позже, чем планировал накануне. Пришлось вламываться через камин в «Кабанью голову». Аберфорт выскочил заспанным с палочкой наперевес. Грозный старец настроил на лирический лад. Чем дальше, тем больше он напоминал Альбуса. Отрастил такую длинную бороду… А над фамильным немаленьким, мясистым носом поблескивали внимательные ярко-голубые глаза. — Не-Мальчик-Мой, — пошутил он по старой привычке, — в такую рань? Так припекло? Или тебя спрятать? — боевой старик чуть пригнулся, оглядываясь. — Если бы ты дал мне пристанище на весь этот день… Суббота! — Первая суббота октября! Моргана грешница! В прошлом году было не до того. Аберфорт немедля выдал мне всю нужную информацию. Недавно на территории открылось заведение «Перепелиная делянка». Как раз там могло притаиться зло зеленого змия для привлечения малолетней клиентуры, и я направился с рейдом, обойдя попутно рысью все узкие места деревни, памятные еще со времен студенчества, когда сходок и тайных организаций с союзами было поболе. Сейчас сама атмосфера располагала к праздному, безобидному безделью и любви. Серые тучки висели над пепелищем Воющей хижины. Убирать и расчищать его не стали. Я впервые подходил к горелому остову дома, около которого началась новая жизнь. — Господи, это же Снейп! — крик Грейнджер как через вату, она тащила за руку полувеликана, не упиравшегося, но лицо у него было странное. Должно быть, Хагрид немного отрешился в бою от своей человеческой природы. И ведь это действительно была Грейнджер! Что за натура! Все-то ей надо перепроверить дважды, прежде чем сдать работу. И слава богам древнейших, что это были крайние воспоминания об этом месте. — Слушаем меня! — профессор ЗоТИ усилила голос сонорусом. — Вы привыкли к методам работы своих учителей, подобрали ключи и нашли бреши в их системе мышления. Меня вы не знаете и знать не можете. При попытках потеряться вы узнаете, что такое периметр, накрытый сетью. Моей сетью… Произнеся свою пламенную речь, Марийка приступила к перечислению запретов, занимающих целый свиток и состоящий более чем из двадцати пунктов. Странно, как мы умудрялись получать удовольствие, а то и выгоду из выходов в деревеньку в юношеские годы? Я вернулся и смотрел на ее выступление со злорадным восторгом. Она выглядела убедительно, но не учла одну малость. Первое, что сделают настоящие, взрослые «змеи»: расползутся и прощупают правдивость заявления. Преувеличенно деловито я подошел и раскланялся с напарницей. Увидев, кто еще на рейде, многие огоньки в глазах потушили. Дети выходили строем, отзываясь по списку. Отгрузка шла полным ходом. Ближе к концу я тронул ее, привлекая внимание, и заговорил шепотом: — Никогда нельзя давать необоснованных обещаний, как и ставить неоправданно жестокие запреты. Ты шутила насчет сети? — Как раз нет, — отвечала она, почти не шевеля ртом. Как только птенцы выпорхнули на свободу, нам не было необходимости обегать их строй, мы двинулись по пятам. Дорогу знали все, кроме идущих впервые. Младшие шли, замыкая длинную, разрозненную вереницу. Марийка достала волшебную палочку и поднесла к голове. — Ставишь сеть? — я испытывал привычный азарт приобретения новых знаний. Мне не надо было спрашивать. Я мог просто попросить объяснить или подсмотреть и запомнить ее движения, а слова подслушать, не поворачивая головы. Я так основательно шарил в ее голове, что мог подслушивать без зрительного контакта. Именно поэтому и было совестно. Как интересно! Проявление зачатков совести нужно будет внести в список побочных эффектов применения нового зелья. Я почувствовал такую святость, что меж лопаток зачесалось. — Да, начинаю. Поможешь мне? Сам вопрос заключал предложение рассказать. Она не делала секрета из умения, или я, по ее мнению, знал все на свете. — Если пояснишь, что делать! — масштабы понятия «колдовство» были безграничны. Марийка отсекла тонкую прядь волос, воспользовавшись палочкой. И я, кажется, начинал понимать в общих чертах, что произойдет. Она связывала себя с самой землей. Подняла комок грязи поплотнее и вмяла в него один волосок. Сноровисто принявшись за дело с моей помощью, она соорудила несколько десятков подобных вешек. Но волоски все еще оставались. — Что делаем дальше? — руки были чисты и готовы к колдовству с помощью палочки. — Охватываемая территория не может быть слишком велика, — начала она с теории. — Предлагаю такой порядок действия: за барьером мы трансгрессируем с твоей помощью к самым дальним точкам, сколько захочешь, а я передвину нас наскоро между ними, чтобы потратить силы равнозначно. Над сказанным не то что думать не хотелось — руки чесались приступить. Не дождавшись ответа, сочтя молчание знаком согласия, Марийка, уставившись на носки собственной обуви, шагнула навстречу и доверчиво прислонилась. Мой мозг упорно не желал рождать что-либо кроме тупика Прядильщиков… Когда понятно стало, что мысли витают где-то далеко от действительности, я крепко ухватился за хрупкие плечи, словно они вновь становились опорой, и трансгрессировал к точке, засевшей занозой с самого утра. На месте пожара она положила первый маяк на землю, втоптала для верности каблуком и громко с расстановкой произнесла заклинание обнаружения. Проще не придумаешь, а эффективность была налицо. Такие понятные формулы и составляют костяк добротного волшебства настоящего практика. Далее мы действовали по задуманной схеме, разбавляя ее не заметными глазу фривольностями. Вот я отступил назад и вбок, начиная основной квадрат движения танго. При следующей трансгрессии, совсем не замечая усталости и растраты сил, чуть приподнял ее и повернулся почти на сто восемьдесят градусов. Кто знал, что последнего романтика на земле, лежащего в руинах, так просто восстановить! Стоило лишь допустить саму мысль, что в них придется обитать женскому персонажу. Ведьма предпочла еще бóльшую провокацию. Она обошла меня вокруг. Обнимала, уютно пристраиваясь то под левой рукой, то под правой. Прижалась к спине, сцепив руки на уровне груди и подталкивая из такого положения в трансгрессионный поток. Куда же нас могло вынести из душной темной трубы? Но каждый раз следующим местом оказывались окрестности не так далеко от предыдущего. Расправившись подобным способом не только с комками грязи, но и с последними границами стеснения, мы были готовы показаться на глаза расслабившимся гулякам. Руки вновь блистали чистотой, помыслы горели огнем. Достойным штрихом к портрету счастливой пары оказалось то, чего я никак не мог ожидать. Красноречивая тишина стала привычной. Голос разрушил ее и создал вновь все вокруг. В начале было слово: — Чтобы нарушителей могла чувствовать не только я, остался последний ритуал. Она вынула из-за пояса несколько оставшихся волосков, несколько раз их прогладила сквозь ладонь и попросила: — Наклонись. Я исполнил ее просьбу, понимая, что сию секунду она вплетала свои волоски в тоненькую косичку у самой моей шеи. Никаких ощущений: ни головокружения, ни еще большего азарта или внезапной неотступной привязанности. Но это был всем ответам ответ! Наш союз обрел физическую форму. На тончайшей грани соприкосновения мы стали едины. И все же день оказался утомительным. Перехваченная пара сэндвичей в обед. И монотонное хождение маятником по людным улицам. С удивительным постоянством я чувствовал, куда она направляется. Сближение сигнализировало безболезненно. Маленькое женское колдовство работало безупречно. Немного позволили себе обзорной экскурсии. Было прохладно, и я естественно сжимал ее пальцы. Иногда с такой силой, что она морщилась, но руку не вырывала. Брошенные в затылок взгляды без внимания не оставались. Все каверзные уста были запечатаны моим присутствием. Что ж, технология порчи учебных будней была поставлена на рельсы. Приговор в моем исполнении всегда приравнивался к смертной казни через утопление в науке. Между тем погода портилась. До вечера было далеко, а свинцово-серое небо неумолимо стремилось к земле. Будь мы на приличной высоте, продирались бы среди липкого тумана облаков. Все больше народу текло мелкими ручейками в сторону замка. Пришлось выдвигаться на позицию. Ученики выкрикивали имена, семеня мимо, не поднимая головы, зарываясь от сырости в вороты мантий. Как только списки пополнились, я скомандовал возвращение в деревню. Согласно колпаку наброшенному на местность, покидать его не собирались. Значит, оставшиеся из совершеннолетних изрядно поднабрались в одном из пабов. Парочка нашлась у Розмерты. Романтики направились своим ходом под клятвой, что искать их не придется. В общем, ограничения для седьмого курса выглядели смехотворными. Не я ли сам в этом возрасте готовился вступить в ряды пожирателей, да и не только: готова была моя заявка на первое мастерство, в которой мне просто не могли отказать. Число моих научных публикаций перевалило за несколько десятков, два зелья дожидались патента, Слагхорн потирал вспотевшие ладони в предвкушении. Его авторитет мастера не блек, только полнился и сиял новыми красками от явления ученика. Надо ли резюмировать, что я чувствовал себя человеком взрослым? Наверно, слишком взрослым и ответственным за свои поступки! Меня некому было направить. Мать умерла, оставив пустоту. Родной отец остался лишь носителем набора генов, подаривших мне внешность упыря. А все приятели наперебой, один влиятельней другого, поддерживали провальные начинания. Они сами были по уши в этом дерьме! Некоторые, как Люциус Малфой и Рекс Мальсибер, так давно и со знаменем в руке (на руке). Повылавливав блох повсеместно, присели на минуточку в опустевшей «Кабаньей голове». Аберфорт расстарался подать горячий ароматный суп из говяжьих хвостов с рубцом, а к нему по рюмке самогона. Расслабляться было нельзя, но усталое тело так и просилось в ванну. У нее правый глаз стремился к левому, фокус получался смазанным. — Отличный день, — звучало чуть с акцентом, что говорило о вихрях, бушующих в ее голове. — Который еще не закончен… При всем уважении к заведению, ночевать я предпочту у себя! Расплатившись, мы не в гостях были, потащил чуть хмельную, потяжелевшую напарницу на улицу. Ветер усилился и дул в лицо, заставляя трансгрессировать к барьеру вокруг школы прямо посреди улицы. Замок высился на холме. Штурмовать его предстояло по широкой траектории, чтобы выйти к воротам. Теплицы Спраут сообщались со зданием, но вламываться в чужой дом, которым являлся барсучий факультет, с тылов было дурным тоном. — Меня птичка обгадила? — спросила она, отирая лоб. — Куда там! Дождь начался внезапно с крупных капель вперемешку с градом. Льдинки больно секли. Под порывами сильного ветра, не разбирая дороги, мы поползли в горку. Цепляясь за спутанную, пожухлую траву, буквально через пару минут насквозь мокрые, утопая в грязи по щиколотку. Многочисленные ручейки радости не добавляли. Иногда я слышал ее сопение. Но говорить было невозможно. Почему-то хотелось петь. Бессмысленно, не сейчас. А когда?! Оставался последний рывок. Последний поступок на сегодня, ведущий в Ад или в Рай. Скорее в Ад… Потом решу. Я подхватил ее на руки и внес в ворота как трофей. Но тепло и сухость помещения, еще одна широкая лестница, над которой высились статуи вепрей, внезапно вернули все на круги своя. Марийка легко соскочила, приложила палец к губам и вприпрыжку кинулась в противоположную сторону, выжимая подол насквозь мокрой юбки. Все, что могло стоять и топорщиться в предвкушении, однозначно указывало на шесть часов, как и полы мантии, путающиеся вокруг ног, как безнадежно облепившие их брючины, как слипшиеся сосульки волос. На этом месте стоп! Волосы. Я умею цепляться к мелочам! Она оставила кое-что, с чем можно было не расставаться. И это была не досадная оплошность. Свойства маленького колдовства позволяли почувствовать себя накрепко привязанным.