Приевшаяся история

Новый поводок, накинутый так ненавязчиво, переполнял удивительным комфортом. Я чувствовал себя цельным, защищенным. Хотя и не нуждался ни в чьей защите. А иллюзий насчет понимания не питал изначально. Она не могла меня понимать. Это я ее, и то немножко… Никакого разочарования! Все шло как надо! Что точно следовало сделать: немедленно отправиться к себе и предотвратить возможные последствия прогулки под ливнем в виде простуды. Вспомнив, что одежду можно привести в порядок заклинанием, я так и поступил. Никаких пошлых следов должностного преступления. Затеянная в момент миссии по сопровождению студентов в деревню игра немало пощекотала нервы. И ничуть не уколола самолюбие. По крайней мере, я получил «выше ожидаемого», когда не ждал ничего. О ней судить было трудно. Если сеансы извращенного выворачивания сокровенного продолжатся, все равно получу доступ к ее переживаниям, не скорректированным словами. И я пришел к выводу, что, словно в награду за терпение, посланную свыше, получаю все, ничего не отдавая взамен. Захотелось немедленно сделать какой-то аванс. Может быть, и впрямь устроить банальный кофе-вечер, чтобы в нем было меньше личного. Немного натянутой скованности и разговоров ни о чем. И вновь это был я до мозга кости! Человек в неразрушимом футляре, пожалуй, даже в гробу при жизни! Комнаты подарили любимую тишину уединения. Не хотелось больше анализировать, как это будет, если… Я просто достал Бодроперцовое зелье, модифицированный вариант, глотнул его, не морщась, и пошел по уши залезть в горячую водичку. Жар разогнал ток крови. Вместе с ним разболелась шея, но ненавязчиво, подзуживая. Справиться с этим ощущением возможно было с помощью мочалки. Растереться докрасна, чтобы точно знать, где находятся все части тела. А потом пристрастно, как в детстве, задушить зачатки неприятностей незамутненным удовольствием, начинающимся и замыкающимся на тебе самом. Еще и еще раз плотный охват, быстрое движение. Не надо ни о чем думать, фантазировать совсем противопоказано. Оставляет легкое ощущение гадливости, а так это инстинкты. Не более того. Нарастающее напряжение, близость разрядки посылают сигналы в мозг, в нервные окончания, заставляют дергаться мимические мышцы. Выдавать довольно нелепое выражение муки, когда на самом деле хорошо. И пустота с легкой усталостью. В голове сгорело несколько мусорных файлов, освобождая место подо что-то более ценное. Нет желания шевелиться, наблюдая расползающиеся в воде нити спермы. Отсутствие желаний породило справедливое решение лечь спать пораньше. Некоторое время еще ожидал эмоционального отклика через установленную связь, но его не было. Возможно, мы и не должны были чувствовать друг друга за пределами сети. Или срок давности колдовства выходил. А косичка могла оставаться простым человеческим оберегом. Но только стоило провалиться в муть бессвязного сна, как разбудил тихий голос домовика. Своего эльфа я некогда привязал к себе, жертвуя частью сил на поддержание его жизнеспособности, но получая взамен несоизмеримо много. Я не стал бы так растрачиваться, если бы это существо не полюбилось мне своим жизнелюбием, разумностью, быстротой соображения, а не чистым потаканием самодурству обслуживаемого лица. Когда я впервые услышал нечто вроде протеста, решился окончательно. Мой эльф должен иметь свое мнение, как и я. Сейчас я чувствовал настойчивое прикосновение к руке. — Хозяин, хозяин! Женщина хозяина больна! Лежит в лазарете. Никого не зовет, но и не подпускает. Окружила себя каким-то мерзким барьером, горит молча. Откуда Шеспи знает? — спросил он весьма театрально, в духе значимого эльфа. — Шеспи просила заняться старшая начальница. Распорядилась: «Буди!» Хозяин накажет Шеспи? — тут же на всякий случай включил покорного эльфа. — И что ты хочешь? Порку или отпуск? Мой ни в чем неповинный эльф изменился в лице. Во время вынужденного отдаления, когда я месяц провалялся в Мунго, бедняга чуть не захирел. — Хозяин — злой волшебник! Очень злой! — с чувством оскорбленной гордости. — Скажи мне, Шеспи, что за придурь? Почему ты назвал какую-то женщину моей? Я вообще не в курсе, о ком ты! — я врал, остро ощущая на сей момент принадлежность этой женщины мне. Она предусмотрительно защитилась в уязвимом состоянии от утечки лишней информации. Держись! Жаль только, она не давала подобраться к себе Помфри. Опрометчиво. Уж с банальной простудой колдомедик справилась бы на раз-два. — Шеспи чувствует связи. Тонкие связи, как сшивающая нить. Семья сильнее в разы. Так! Ну, предположим, до семьи здесь было как до Луны. Но, вполне возможно, слова эльфа имели под собой основание. У меня не было причин ему не верить. Я так привык, что являюсь вещью в себе, что даже моя эфемерная возлюбленная была во мне. Шутка слишком развитой памяти, способной возрождать полноценную картинку запахов и звуков, даже тактильных ощущений порой. Остановил жестом эльфа, предупреждая трасгрессию. Хотелось немного разобраться и разложить все по полочкам. Вероятно, придется играть роль перед некоторым скоплением народа. Я вошел в палаты довольно обширного школьного лазарета. Глянул искоса на несколько дремлющих детей. С последней койки меня просверлил довольно тяжелый взгляд. Знаю, друг, Костерост — та еще дрянь. Или форма моей вечерней одежды, наскоро нахлобученной, вызвала недоумение у парня? Но основное движение происходило в отсеке с индивидуальными боксами. Минерва позевывала в объемном клетчатом халате. За неимением другого специалиста по чарам рядом суетился злой как черт Флитвик, брызгающий слюной на собственную палочку. — О! Надо же было всех сорвать с мест! Давай, приведи Хагрида. Пусть окропит помещение ядом акромантула, — бесился полугоблин. — Филиус! Зачем полумеры? Мадам директор считает, что источаемый мной яд во много раз сильнее. Шпилька в сторону МакГонагалл была не пустым звуком. Зачем было так неосмотрительно унижать старого мага? Он и не смог бы ничего поделать, не обладая нужными параметрами. Она звала меня. Как-то дала понять это. Или Поппи потрудилась сделать выводы, что мы на довольно короткой ноге. Я вошел в строгую келью, где над кроватью колыхалось поле, напоминающее опалесцирующее желе. Не пустотелое. Тот самый, нелюбимый, вязкий энергетический щит. В данном случае сковыривать его пришлось долго и нудно, слоями. Но я был уверен и нырнул в него, как в воду, не морщась и не закрывая глаз. Она была горячая, как кипяток, и красная. Все время такая живая, осязаемая, что в моем клиническом случае удивительно, а сейчас даже слишком. Я трогал раскаленные пергаментные щеки. Она не была в забытьи, лишь самую малость заторможена. Как только открыла глаза, приказал: — Выпей! По растрескавшимся, обметанным губам растеклось спиртосодержащее зелье, заставляя ее шипеть. На сухих от жара глазах выступила влага. — Больно! — прохрипела она не похожим на собственный голосом и взялась за горло. — Тут больно, тут больно, — я положил руки на ее шею и живот. — Значит, живая. Это же хорошо! — Не хочу я быть такой живой! И ноги просто ледяные… А это было не совсем хорошо. Пришлось доставать из лечебного арсенала барсучий жир с экстрактом красного перца. Откинув одеяло, обнаружил другую, чуть скомканную, длинную юбку, а на ногах что-то серое. Что-то, потому что я не видел границ. И дай Мерлин, чтобы это были носки! Прикоснувшись к ее лодыжке, края не ощутил, пришлось вести по плотной голени до колена, где меня ждало уже не разочарование, а предвкушение. — Это чулки, — намекнула она монотонно, как будто от этого легче. — Готовилась? — … — каркающее ругательство. — А с переводом? — в ней было слишком много жизни, точно хватит на двоих. — Это будет несправедливо. Забудь! Тонкая-тонкая, нежная кожа внутренней поверхности бедра под пальцами левой руки, красивая гладкая мышца — под правой. И симметрично. Это было так интимно, что потерялся всякий след врачевания. Но это ведь было не все. Жертвуя горящими руками в жирном пекущем составе, скользить по сводам стоп, выглаживать и обнимать чуть шершавые пяточки, растопыривать маленькие трогательные пальцы, чувствуя, как она их чуть поджимает. Холодные ноги были согреты. Но чтобы это очаровательное ощущение не потерялось под одеялом, не успев подействовать на температуру усиленным кровообращением. Чтобы горячие ножки оттянули на себя основной жар. Я окончательно умостился в изножии койки, чуть распахнул полы халата, не щеголяя ребрами и шрамами, и поставил себе горчичник на область сердца. Приятное тепло распространялось равномерно. Ухватив одеяло, замотал всю шаткую конструкцию, наблюдая за ее безмятежным лицом. — Я сейчас отключусь. Северус, иди ближе, я что-то тебе скажу на ушко. — Дитя малое… — я чуть подтаял. — Мне можно. Болею. Она приподнялась, крепко сцепила руки на моей шее, притянула к себе, влезла губами в ухо и зашептала, заставляя волосы вставать дыбом от щекотки и внезапно прорвавшегося желания: — Я теку, как сука, когда ты прикасаешься ко мне… Когда ты прикасаешься к себе… Хотелось ее задушить, но я выбрал прагматичный подход: влез к ней в ухо и задал встречный вопрос. — Почему тогда я не знал, что тебе плохо? — Потому что… Совсем не обидно. Мне слишком часто приходилось додумывать ситуацию, соображать, куда ведет кривая, в том числе по косвенным признакам определять бреши и отдаленные последствия свершенного волшебства. Я возблагодарил свой консерватизм и довольно длинные волосы, с которыми следовало провернуть ответную манипуляцию. Односторонний мост меня не устраивал! Высвободившись из кольца рук, выдернул несколько волосков и вплел в ее прядь. Марийка не сопротивлялась. — Теперь не придется говорить такие грязные слова. Будут только чистые эмоции. — Иди, — она умоляла, сжимая шею еще крепче — очень поздно. — Слишком рано. — Вот именно! — ее взгляд стал отрешенным. Испарина крупными каплями покрыла лоб, руки соскользнули и улеглись по швам. На прощание я еще раз наклонился и прикоснулся к тонкой жилке чуть выше виска. Температура упала. Состав окончательно всосался в кровь. Теперь она проспит сутки и выздоровеет. Я уносил вкус ее пота на губах, легкий, не приторный запах кожи и горячий отпечаток в области сердца. Но я все еще был хозяином своего разума, сочиняя попутно инструкцию для всех заболевших простудой. Мне предстояло много работы по приготовлению достаточного количества модифицированного Бодроперцового зелья. Приближалась зима. Наше общение вновь застопорилось на некоторое время, в заботах и трудах оно летело как-то незаметно. Переворачивались листки календаря. Освободиться от зависимости никто не спешил. Иногда до меня долетали отзвуки глухого недовольства. Изредка я видел ее сны, в которых она видела меня. Эти сновидения были наполнены безотчетным, гнетущим страхом. Мне не казалось, что я так страшен… Было и несколько проклятых мною вечеров, ближе к ночи, когда она заставляла меня жариться на углях. Я рисовал себе самые нелепые картинки, отвратительный антураж из прошлой жизни. Ревность душила. Сам ничего не делал, но видел этого мальчишку арифманта. Богатая у меня оказалась фантазия, рисующая в воображении сплетение двух тел. Не буду в воображении развратней самого себя. Она достигала каким-то образом удовольствия, накатывающего резко, а сходящего несколькими волнами. Чудесным образом мне дано было проникнуть в это таинство волшебных, глубоких ощущений, не отпускающих ее некоторое время. Время, когда можно было только лежать во власти легкого паралича, наслаждаясь утомительным контрастом. Но чаще это была суета. И мы, безусловно, пересекались на расстоянии дорожки дуэльного класса, который для наглядности вели вместе. Я не кривлю душой, говоря, что мы не общались: это было не общение. Ни одного личного слова в угоду общественному.

***

Зима в этом году не спешила. Все время шли дожди. Популярность Хогсмида немного упала. А ближе к рождественским каникулам затейницу МакГонагалл посетило озарение, что традицию Хэллоуина и Святочного бала следует возродить. Теперь положено радоваться беспрерывно! Это значило еще больше работы и несравнимо больше затрат материального свойства. Украшение замка тыквами шло полным ходом. Регулярно обрабатываемые отравой от плотоядных слизней, тыквы выросли просто огромными. Повсеместно стайками летали иллюзорные летучие мыши, путаясь в добротной паутине. А дети были озабочены подбором костюмов. Успеваемость скатилась ниже плинтуса. Некоторое время я пытался бороться со всеобщей тенденцией. Но, в конце концов, решил просто затаиться и переждать. У меня всегда была возможность наверстать упущенный материал. И пусть только попробуют свести счеты с жизнью! Праздничный ужин закончился. Детям позволено было сколько угодно шляться по замку, выпрашивая традиционные «сладость или гадость». Преподавателей ждал всплеск всяческого несанкционированного волшебства околотемного свойства. Уж блевательные батончики точно сделают свое дело. И прочая отрава, заставляющая носы превращаться в сливы, а уши — в булки. Взяв себя в руки, пообещав, что разберусь с этим завтра — авось, само пройдет к утру, — отправился впервые во владения мадьярки. Но меня ждало горькое разочарование. Ее не было. На двери пришпилена записочка-вопиллер: — Буду завтра… Вот как?! И нашлось куда пойти, и, очевидно, с кем! Наша вялотекущая возня около каких-то безотчетных желаний. Детские игры в «я тебя хочу, но не понимаю, что происходит», начинали порядком вытрепывать нервы. С каждой стороны прозвучало по одному откровенному признанию. А когда я сделал шаг навстречу, за последней ступенькой оказалось, нет земли… Сказать, что я был раздавлен повторением сюжета вплоть до мельчайших подробностей, ничего не сказать. Болело везде. Желание напиться атаковало сознание. Но больше всего хотелось с накопленной злостью, напряжением, как в высоковольтных проводах, уничтожить ее. Чтобы долго искали то мокрое место! Преодолев половину замка, я додумался, что лучше всего будет уничтожить без суда и следствия свою никчемную персону, что не может даже заявить права на первую женщину, зацепившую за живое. А как только распечатал класс, возле которого было удивительно тихо и безлюдно — гадости здесь, как и сладости предлагаю и выпрашиваю я по эксклюзивному праву, — догадался, что вновь ничего не сделаю. Я скорее вступлю в новое темномагическое апокалиптическое общество — топить свою печаль во тьме непролазной и непроглядной, чем совершу какие-то шаги. Но я призабыл, что на следующий день, словно в насмешку, было занятие дуэльным искусством. У класса вяло колыхалось несколько персон, нашедших силы после основных уроков на упражнения для ума и тела. Марийка имела странный вид. Она о чем-то думала. Моему светлому лику, от которого молоко скисало, она приветливо улыбнулась. Но приметив немедля, что не все ладно, собралась. — Пожалейте несчастных, профессор, — я окончательно уничтожил одним словом все живое вокруг себя, — объевшихся вчера конфет. У детей, наверно, рези! После моих слов в плотный, нерастворимый осадок выпало шесть пятикурсников-гриффиндорцев, четыре семикусника-хаффлпаффца и шесть слизеринских бойцов всех возрастов, начиная с третьего курса. — А вашими молитвами, профессор, у них теперь полное несварение! — Нападайте, — предложил, испытывая вновь азарт. — Я не нуждаюсь в вашем снисхождении! — В таком случае, бейте изо всех сил! Как я уже говорил, я и так мертв… Ее губы дрогнули и чуть поплыли. Не может быть, она не могла начать плакать от одного слова! Ведьма размахнулась словно с хлыстом в руке. А это было жестоко. Полыхнул яркий и чистый огонь, отбиться от которого было почти невозможно. Мой щит еле устоял и рассыпался, как и капли пота, когда я встряхнул головой. Но это был обманный маневр. Мотая башкой, я видел ее не так четко, но мне не нужна была особенная резкость. Она не собиралась уходить с линии боя, в ее планы входило отлупить меня больно, то есть самым сильным колдовством из своего боевого арсенала. Она вняла моей просьбе и действовала, словно запрограммированная. А в ту долю секунды, что понадобилась волшебнице для максимальной концентрации сил, как раз, когда волосы летели мне в лицо, и складывалась картинка полной уязвимости. Я послал простую, как акцио, подножку, и сейчас же с неожиданного ракурса удавку. От подножки она увернулась в движении, но была опрокинута, в попытках механически скинуть несуществующую петлю. Палочка откатилась в сторону. — Вон отсюда! — я в жизни не слыхал более дружного топота. Ворона могла собраться для беспалочковой магии, но не тогда, когда издаешь предсмертный хрип. Я опустился рядом на колени и погладил беззащитную шею и синеющие губы. — Ворона… Каркаешь громко… Но воронье сильно стаей… — я молча отменил колдовство, слушая первый сиплый вдох. Пожалуй, это было все! После такого унижения, да еще и при третьих лицах увольняются по некомпетентности. А отношения, так и не начатые, забывают, как страшный сон. — Не делай мне больно, пожалуйста, — она капитулировала тихо, глядя не в потолок, а в мое лицо. Не знаю, нужно ли так было подходить к решению проблемы. Но я в любом случае был рад, что скинул в помойку накопленное напряжение. И немного горд тем, что был все же сильнее и быстрее, не продемонстрировав ничего этакого. И если она сейчас не гордилась мной, то кнат ей цена. Ведь я гордился со страшной силой ее способностью говорить правильные слова, отменяющие любую провальную ситуацию. Словно универсальная отмена любых чар. — Не буду, прости, — я подсунул руки под ее плечи, приподнял и прижался щекой к щеке. Мурашки дружно шествовали по спине от прикосновения ее руки к голове. Она разбирала волосы, нежно надавливая на кожу, смещая. А когда я, как заяц, готов был стучать лапой, заговорила вновь: — Ты приходил? Ты приходил! Ты приходил, а меня не было!.. Раздался звучный удар костяшек в лоб. — Ч-ш-ш… Все увечья в случае чего припишут мне. Ворона — я все еще не мог отвязаться от произнесенного вслух прозвища — переместилась в уютную ямку, между моими коленями и туловищем: я пересаживался удобнее. Не век же отстаивать колени. В любви здесь никто не признавался. Она помостилась, откинулась расслабленно, протянула руки и сжала мое лицо, глядя прямо в глаза. — Я сглупила основательно. А между тем был серьезный разговор, о котором следовало тебя предупредить. Идем отсюда, все расскажу.