Приевшаяся история

А снег не знал и падал... (Лидия Козлова «Снег кружится...»)

Сегодня ночью выпал снег. В подземельях нет окон, но я был уверен, что пасмурная серость последних дней рассыпалась и стала тонким белым покровом. Снега у нас выпадало совсем немного. Он часто таял, за зиму несколько раз. Стыдновато признаваться, но виновата в моих метеопрогнозах старая травма. Я встал и переступил аккуратно через спящую на животе Марийку. Иногда со мной случались странные затмения, и я проверял в очередной раз, что она спокойно спит рядом. Волосы, разметавшиеся по спине, по-кошачьи уютные лопатки. Она запуталась в покрывале. Поза на самом деле была довольно напряженной. Когда прикоснулся к спине, а потом и к голени, понял, что она замерзла. Камин почти прогорел. Пришлось ворошить золу, кинуть пару поленьев. Колдовать не решился. Она достаточно остро реагировала на произведенные мной магические манипуляции. Мы настолько приблизились друг к другу, что наши показательные дуэли в классе обратились в парный танец. Иногда на них захаживали поглазеть другие преподаватели. Доли секунды для ответа. Действие и противодействие точно выверены. Теперь мы всегда знали, кто в итоге победит. Ну, а если не знали и забывались, то это вновь был я. И в этой стабильности было спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. На поленьях с легким треском расползались низенькие язычки пламени. Далее необходимо было проникнуть в гардероб и взять старенький шерстяной шарф, оставшийся еще со времен учебы. Любимый шарф в зеленую полоску. Время, когда можно было не беспокоиться о качестве одежды. Все выглядели примерно одинаково. Форма спасала от позора бедности. Открыв дверь в гардеробную, призвал его мысленно, представляя, что шарф откликнется, как живое существо. Шерстяное полотно легло в руки, а за спиной раздался сонный голос: — Сев, ты где? И если начало было похоже на машинальное произнесение имени, то сам вопрос был наполнен паникой. А я ощутил немедленно, как снизу вверх, хватая клещами за горло, поднимается душная волна чужой силы. Мне остро не хватало такой возможности в жизни «до»! Присев на край кровати молча, не комментируя ее паранойю — сам такой страдал, — получил с удовольствием объятие рук и ног. Время… оно играло на нашем поле… — Что у тебя в руках? — Шарф… — Зачем? — чувствовалось, что она проснулась, и шарф применить не получится. — На улице снег, — отвечал я вполне логично. — Северус, спи! Ты явно ходишь во сне. — Я могу ходить, думать и действовать одновременно со сном. У меня болит колено. Самый лучший барометр для определения снежной погоды. На дождь оно не реагирует. — Почему? — она совсем проснулась. Протерла глаза наслюнявленными пальцами, это было забавно и так по-детски. Взяла из моих рук шарфик и попыталась самостоятельно найти источник боли. А промахнуться было проблематично опять же по причине наличия шрама. Не люблю ранения ног! Никогда не заживают до конца. Служат потом верой и правдой для определения погоды. На ее лице отражался легкий стыд. Иногда Марийка стеснялась задавать вопросы, потому что они неизбежно влекли за собой ответную откровенность. Не мной заведенное правило. Но она пыталась таким образом достичь абсолютного равновесия. Оба мы после опрометчивого шага установления непрерывной связи вкупе с энергообменом вынуждены были искать равновесие. Сопряжение желаний, интересов и настроений. Это тяжело, иногда провально, но так интересно… Я рассказал ей, что подобная форма нападения была модной одно время. Быстро выводила противника из строя. Отвратительно и негуманно, как противопехотная мина. Действия, срисованные бессовестными магами с техник, применяемых на маггловских войнах. Также отрывание рук и ног вполне отвечало пожирательской эстетике. Это мракоборцы пытались в основном брать пленных, используя всевозможные способы обездвиживания. А наша клейменая братия делала больно и очень больно, калечила, пользуясь всяческими режущими проклятиями. Именно потому, что мой аналитический ум во все времена сочетался со слишком длинным носом, одним из первых удачных и живучих проклятий моего изобретения была сектумсемпра. Одно слово, и уважение, даже почитание у меня в кармане. И вовсе не оттого, что я вообще могу запротоколировать свою мысль и сделать из нее магическую формулу, а оттого, чем она является. Я выдал информацию, чувствуя, как она копошится в своей памяти. Но мне честно хватало простой заботы. Не хотелось почему-то слушать ни про первую любовь, ни про нечто курьезное или страшное. Вполне достаточно было для середины ночи нежного прикосновения к больному месту, мгновенно снимающего напряжение. Что ни говори, а именно Марийка была моим универсальным зельем ото всех болезней! Как только последний виток шарфа был закреплен, я не удержался от смеха. — Ну как? Все прошло? — она ответила робкой улыбкой. — Я обожаю твой смех! Чем бы он ни был вызван. — Все просто. Я — классическая рухлядь! И у меня даже нет сил скрыть сей факт перед любимой женщиной. — Северус, — она уселась, сложив ноги по-турецки, и подбоченилась, — ты выпрашиваешь комплименты с таким честным лицом!.. А у меня кончилось красноречие. Я только могу в очередной раз сказать, что люблю тебя! — И в очередной раз ради этих слов я восстану из любого пепла! — Ох, уж это видно невооруженным глазом… Но когда плоти касается рот, неробко говоривший все эти слова… Надо ли что-то еще?.. Скажи мне все так. Спой мне. Выпей все яды. И на последнем слове, не сказанном мною тебе, замри, умирая. Не каждый день, проведенный вместе, становился достоянием общественности. Все заинтересованные лица, умеющие складывать два плюс два, давно нас вычислили. И словно по волшебству перестали обращать внимание. Снег выпал за неделю до Святочного бала, как нарочно создавая ощущение иного чуда. Чудес вокруг хватало. А так, чтобы поверить в неизбежную радость… В подарок под подушкой, словно в детстве, лучше атмосферы не придумаешь. Днем, после обеда, на пару минут выходили помокнуть. Смотрели, как пляшут легкие, прозрачные хлопья. Ловили их на шарф, перекочевавший с ноги на шею. Она сказала, что я трогательно выгляжу в символике родного факультета. В итоге, удостоверившись, что нас никто не видит, синхронно, как по команде, попытались поймать по снежинке на язык. Я бы сказал, ничего не знаю вкуснее. Но я знал! Вкус и аромат надломленной медовой сливы, раскрытой передо мной в сочном бесстыдстве. Не оглядываясь по сторонам, прижал ее к стене, к шершавому многовековому камню, которому точно было все едино, и забрал принадлежащее мне. Понимая, что ногти срываю о монолит. И не приведет это ни к чему хорошему. У нас были пары после обеда. Занятия, на которых я смогу сосредоточиться половиной разума, а она — нет. Свой подарок на Рождество я готовил. Сам себе, и никак иначе! Перед самым балом спросил без особой надежды, в чем она будет. Но ответ получил однозначный: — В черном, — сказала моя ворона почти сурово. Пришлось отпускать даму чистить перья. Сам я реанимировал очередной сюртук. Но для тех, кто понимает, это был довольно дорогой подарок от друга, из материала такого качества, что он искрился и сиял новогодним украшением сам по себе. Черная шелко-шерсть как маслянистая глубина нефтяного пятна. При всем прочем я должен оставаться тем монолитом, на котором держится львиная доля рвения студентов. И появись я в голубом камзоле, не знаю, что было бы. Рухнули б основы мироздания… Не меньше… В шумном зале с потолка шел снег. А сосульки, наколдованные, свисающие с капителей пилястров и колонн, казались настолько натуральными, что стоять под ними было страшно. Хагрид притащил такую могучую ель, что ее вершина прорывала снежную мглу, и венчающую ее восьмиконечную звезду за снегом не было видно. Впервые за многие годы могу сказать, что мне это нравилось. Нравились и были понятны попытки девушек произвести впечатление. Ведь раньше все казалось мишурой на елке по причине наличия единственного объекта, налепившего все великолепие сиреневых кружев не для тебя, а для кого-то другого. Ведь к четвертому курсу я как раз превратился в черную поганку, на которую не глядя наступили. Я не успел еще прийти к полному осознанию краха надежд. Мог только стоять в укромном уголке, зажевав угол воротника мантии вместе с прядью волос. Не было сил приблизиться и пригласить любимую на правах друга хотябы на один танец. Сейчас, когда я увидел свою женщину, закончились слова! Я готов был действовать! Марийка вошла в зал через широко распахнутые двери. Ее волосы были подобраны в замысловатый узел на затылке, оплетенный множеством тонких кос. А платье… Она была бурей! Мглой сквозь которую не прорывается свет мерцающих звезд. Она не нуждалась в убогом сиянии Луны, поглощая своей чернотой. Я не мастак описывать на словах платья женщин, не могу уделить этому занятию сколь-нибудь приличное время и внимание. Я видел множество изысканных нарядов Нарциссы. Встречал на своем пути частенько другую сестру из рода Блэк, чьи наряды, будучи зачастую серо-черными, имели слишком отчетливый след борделя. Такая же сумятица, как и в ее голове. Обитающие в Ордене не отличались бездной стиля. Марийка с ног до головы была затянута в черный бархат. Черный плен скрывал руки по самые кончики пальцев. И она вновь была продолжением меня. Подумать можно с некоторой долей страха, что это она сидела в моей голове, а я не замечал. Не мог понять. Или наше слияние нигде не начиналось и не заканчивалось, как бесконечное скольжение по ленте Мебиуса. Сколько сравнений для того, что не раз воспето! Стоило ей потеряно остановиться, как я сделал тот публичный шаг, что давно затевал. Я двинулся в ее сторону, загипнотизировав зал, с изрядной долей любопытства наблюдающий наш позор и триумф одновременно. Первая песня отгремела. Рукопожатие и рука на талии, прежде чем невидимый распорядитель грянул бесконечный венский вальс. Минуты, в которые существует только пара, в быстром вращении не замечающая ничего вокруг. Когда вечер подошел к концу, мы просто вышли, направившись в сторону моих покоев. Марийка молчала всю дорогу. А у меня назревало много самых странных вопросов. Не знаю, почему мы не удосужились их обсудить. Одно из двух: либо не пытались усложнять себе жизнь, либо все было понятно без слов. Я поставил кофе вариться и уставился на сгусток мрака в кресле. Женщину, чья мимика потухла в самый неподходящий момент. — Уходишь? Большие планы? — Нет, Северус, нет! — она усмехнулась, когда не смогла встать с первой попытки. Я подал руку, желая быть ближе. Следовало наконец-то высказать свою мысль. Отчего же стало страшно? Я ведь старательно замуровал в стены свои скелеты, обитавшие до сих пор в шкафу. Она ничего, почти ничего не знала о моем прошлом. И мой обновленный дом не мог сказать обо мне ни одного вразумительного слова, кроме как своей поганой дислокацией. — Я приглашаю тебя к себе домой… — Но разве здесь?.. — О, это место… — И то, что я увижу… — Нет! Мы могли не тратиться на этот диалог, который каждый додумал в силу своей фантазии. А понял при этом только нам необходимым образом. Марийка просто привалилась к моему плечу, ожидая дальнейших действий. Я еще разлил кофе, являющийся воистину наркотиком в моем исполнении. Охладил его магией. Но на последнем, залпом сделанном глотке, расколотили кружки в камине, не сговариваясь. На счастье! Любовь заставила вспомнить все детские суеверия. И на жизнь глянуть с детской непосредственностью. С надеждами и такой глубиной перспективы, как будто смотришь на все с высоченной горы. Это удивительно было дышать иным воздухом, находясь бок о бок с другими людьми, не ощущающими то же самое. Она долго знакомилась с новой планировкой вместе со мной. До сих пор я получал только фото, высланные мне подрядчиком, и прохаживался, принюхиваясь, как волк. Последний раз я заставал домишко в тупике Прядильщиков на промежуточной стадии, принимая свою новую лабораторию. Проверяя, все ли отвечает стандартам безопасности, надежны ли вытяжки, сколько благословенного света проливается на столы. Не хотелось больше быть чародеем из детской сказки с засаленными патлами, склоняющимся над грязным котлом, обросшим паутиной, в тусклом свете масляной лампы. Наконец, удовлетворив свое любопытство и найдя перемены не судьбоносными, но пристойными для нового качества жизни, я принялся за животрепещущий вопрос. Пройдясь вскользь по ее спине, молнию не нашел. Хохотнула, когда скользнул по швам на боках. Ощупал плечи, но вновь меня ждало разочарование, мешающееся с нетерпением. Ее ловушки работали блестяще. Намного увлекательней при всей солидности моих откровений. — Как ты натягивала этот чертов скафандр?! — Ищи. Нашедший получает все и сразу! У платья были швы, а у нее — рельефы. Дюйм за дюймом раздражающей чувствительные пальцы материи. Я прошелся по подолу, стоя на коленях, для того, должно быть, чтобы найти откровение обуви, надетой на босу ногу. Но эта экзекуция говорила: порвать не легче, когда все и так твое. На грани отчаяния, готовый посулить все что угодно за ответ, я поднял ее руки и завел за голову. В таком положении оставалось только уткнуться губами в ее прохладный лоб и вслепую ласкать сквозь удивительно мерзкую ткань, казавшуюся до этого совершенной и отвечающей своим задачам. Будь на ней шелк, она бы ощущала мои прикосновения, будто между нами нет преград. Почти ничего не соображая, наткнулся пальцем на нечто лишнее. Проведя между подушечками, во влажном пятне промокшей от волнения подмышки определил петельку. Адскую пыточную петельку, вздернувшую мои нервы на дыбе. И только стоило потянуть за нее, как черное распалось на неравномерные куски. Скорлупка, кокон, скрывающий пленительное, совершенное существо. Она стояла обнаженная, по щиколотку в ворохе черного тряпья, будто восставая из пепла. Скоро, очень скоро мы родимся заново и станем зваться, как захотим. Ведь план на самом деле был предельно четок и ясен. Я продумал все до мелочей. Даже если казалось, что мы безбожно тянем время, позволяя себе жить моментом.