Приевшаяся история

Зимний плен не вечен. Сон растений сменился сокогоном. Просыпались всевозможные козявочки. На лужайках повсеместно проклюнулись первоцветы. Вот так и мы расцвели чешущимися пятнами на нервной почве и потекли ручьями весенних простуд. Виною тому были участившееся обсуждение венгерского движения да наш быт с прогулками. Прогулки доставляли особенное удовольствие. На них, меся грязь, на радость мне и моему самолюбию Марийка постигала тонкости зельеварения. Ей нравилось, играя в ассоциации, запоминать бесконечный ряд латинских названий растений и животных. И ей было интересно. Она призналась честно, что в Гнезде особого внимания зельям не уделяли. Стремление к самообразованию было похвально во все времена. Конечно же, мне хотелось, чтобы она разделяла не только мою постель, но и мои интересы. Именно весна была тем самым временем года, в которое должна была произойти судьбоносная встреча. Куда еще было тянуть? Всегда лучше нанести упредительный удар. Ближе к пасхальным каникулам я нехотя поделился планами. Если бы была возможность, сделал все сам. Преподнес в качестве сюрприза и ждал отклика. Каким он будет предполагать не стану. Возможно, я удостоюсь одного порицания. Марийка не была особенно скрытна, но она так и не сформировала своего отношения к отчиму после открывшихся обстоятельств. Работать самостоятельно, не полагаясь на постороннюю помощь, плотно вошло в мою привычку. Лишние свидетели, лица, посвященные во все тонкости будущей операции, во все времена усложняли обстановку, и без того висящую часто на волоске. И я полагался на свое «обаяние». Сам себе полководец, сам и солдат… — Так скоро? — на ее лице отчетливо читался испуг. — Это медленно! — не согласился я. — Северус… Она избрала странное положение. Сидя на полу крепко обнимая мои ноги, сжимала совсем не нежно. Как будто пытаясь предотвратить поход немедленно. У меня не было ни единого способа вырваться из Хогвартса, чтобы попасть сразу в Венгрию. Так зачем было так нервничать?! Марийка положила подбородок на мои колени, подняла глаза и задрала нос. Я был готов пообещать все, что угодно. — Боишься? — я задал глупый вопрос. — Не совсем так… Я боюсь, конечно. Мне страшно, что ты убьешь его и нарушишь свои принципы. Ведь вы могли бы сражаться на равных. Вполне вероятно, что ты можешь быть сильнее. Когда я видела тебя настоящего, в нешуточном бою, не раз прощалась с жизнью. — Нет уж! Убивать его я не стану. Если действия по моему плану не убьют его автоматически. А в нашем славном темномагическом союзе пусть все остается как есть! У каждого будут свои таланты. Никогда прежде я не колол правдой глаза. Марийка насторожилась. Немедленно я почувствовал, как одеревенело ее тело. Сейчас же меня окатило горячей волной стыда. Никогда мне не было до такой степени стыдно. Ведь мои друзья были не меньшими грешниками, а я в мыслях не имел муссировать их грехи. Любимая женщина все равно была безупречна в моих глазах. А я заставил ее усомниться. Я расслабился и сполз на пол, прочесывая ее волосы сквозь пальцы, убирая их назад. Теперь я стоял на коленях, но оставался выше. Приложился губами к темечку, ощущая нервную дрожь. Запрокинул голову безжалостно. — Ты можешь делать все, что душе угодно. И я никогда не смогу осудить тебя по-настоящему. Потому что ты даешь мне единственное, чего я не перестаю желать. Я хочу быть любимым! Она молчала сосредоточенно, глядя мне в лицо. К счастью, все эмоции были написаны в тонкой черточке меж нахмуренных бровей, которыми меня было не смутить. Ведь улыбка уже проглядывала, словно мартовское солнце сквозь тучки. А поцелуи отныне были своеобразным катализатором моей жизни. То робкие и нежные, подаренные украдкой посреди дня, то властные и безжалостные, гордые, присваивающие, с которых начиналась ночь. На эту власть над собой я был готов. Готов стать уязвимым. И вздумай она меня предать, не поддержать и уйти на попятную, умирать будет не так страшно. Это будет невероятно легко, несмотря ни на какие страдания. Ведь я знал теперь время, вычеркнувшее многое из прошлой жизни. Пусть недолго, но я был любим. И она была честна со мной. Так же, как и сейчас. Она была безжалостно честна, орудуя ловкими пальцами. Ведь задача расстегнуть двадцать семь маленьких пуговичек, застегнутых до самого ворота-стойки, подпирающего подбородок, не из легких. И не тогда, когда наэлектризованный воздух искрит разрядами. На последней она зарычала. И легче пера была отправлена на диван в гостиной. Ее кожа источала самые разные оттенки одного запаха, объединенные доминирующей нотой, по которой я бы нашел ее вслепую безошибочно. Ох, не зря мне приписывают способность находить людей по запаху. Я и правда могу. Запах, источаемый ее телом без использования отдушек, был терпким, чуть кисловатым, возбуждающим. Оказывается, у моего терпения были границы. Я не желал наслаждаться процессом обнажения. Это было не самым интересным в прелюдии. Она никогда не протестовала, относясь философски к дематериализации одежды. Ведь я учусь на собственных ошибках. А зельеварение как ничто другое учит истине, что повторение — мать учения. Недели не прошло, а я знал, какими действиями заставить ее хохотать, если она устала и была излишне сосредоточена. А какими — тихо млеть в стремлении к слиянию, когда с губ срывается долгожданный нежный стон, как изысканная музыка. А уж с собой договориться было проще простого. Я и не по таким банальным поводам договаривался со своим телом. Мое тело — храм, которым руковожу я. А проекция удовольствия, которое в этот момент получает любимая женщина, заменяла и компенсировала короткий миг собственного. Проще говоря, я не концентрировался на себе и получал нечто большее. Сопереживание! Это после того, как почувствуешь ее удовлетворение, граничащее с изнеможением, можно было рушиться в пропасть темных инстинктов. Наши тела, настроенные тонко на одну частоту энергий, слишком правильно понимали друг друга, скручивая и топя в изнуряющей волне энергообмена, после которого остаешься не опустошенным, а обновленным. Родится тысяча новых мыслей. Любые действия легки. А как приятно после этого спится, ведь бессознательный разум странным образом сливается в одном сне на двоих. У нее тонкие ключицы, довольно сильно выпирающие, и я начинаю с них мучительное скольжение по раскаленной шелковистой бронзе ее кожи. Приближаясь к груди, целуя темное рельефное пятнышко родинки на нежном участочке у самой подмышки, я чувствую себя младенцем, для которого в этом месте сосредоточен весь мир. Сминать их, прижимаясь носом, щеками, губами, беспорядочно, а опомнившись, втянуть возбужденный, сморщенный пик и рассосать его как следует, а за первым второй, распустившийся в предвкушении. Младенцы не дураки в этом плане. Она истово выгибается навстречу, зная, что теперь далеко не все. Это не все, что я буду с восторгом вкушать. Широко ласкаю рельеф ребер, обвожу женственный мягкий живот. Его чувственная окружность все равно есть, несмотря на ее худощавую структуру с развитым мышечным каркасом. Прикосновения к длинному извитому шраму с некоторых пор доставляют странное удовольствие обоим. Его можно целовать и читать пальцами вновь и вновь, проникая в метафизику слова, существующую только для нас. И лишь насладившись всем, что на поверхности, приступить к сокровенному. Сегодня за малодушие, попытку отказаться от очевидного я отверну ее от себя. Как бы это смешно ни звучало, но мы предпочитали находиться лицом к лицу всегда, жертвуя иными вариантами. И все же плоть вторична. Считывать желание, наслаждаться откликом, следить за каждым искажением черт. Утомительное и своеобразное наслаждение никогда не жмуриться. В том и заключалось доверие. От стыда и понимания у нее попа подрумянилась. Я сжал упругие булки, чуть развел и продолжил бичевание, прикоснувшись кончиком языка к соблазнительной звездочке ануса. Хотелось ли почувствовать, насколько плотно она сомкнется, принимая меня с противоестественного ракурса? Конечно, хотелось! Тем веселее было чувствовать, как гладкий сфинктер поддается на сущие миллиметры, а множество задетых нервных окончаний заставляют ее изумленно охнуть. Но больше от того, конечно, что я раздвигаю пальцами, сочащуюся скользким секретом плоть, созданную для воссоединения, и придирчиво скольжу по стенкам подушечками. И если я способен различить на ощупь разницу в толщине нашинкованных корневищ в долю миллиметра, то найти сглаженный бугорок довольно большого размера, с монету величиной, я как-нибудь смогу. Вообще, я каждую минуту с естествоиспытательским интересом занимался развенчанием мифов и с удовольствием находил им одно лишь подтверждение. Крепко сжимая ее бедро, я чувствовал мелкую неконтролируемую дрожь. Она дышала часто и поверхностно из чего, в конце концов, сформировался высокий стон, перешедший в бормотание, когда она достигла оргазма. — Ох, ничего себе… Нет это слишком-слишком… Заполнив собой ее лоно, мне все еще удалось поймать отголоски неравномерной пульсации, слушая тональность нового всхлипа. Я задавил ее своим весом, а мерзавка свела ноги крестиком, создавая такую полноту соприкосновения, которой другим способом не получишь. — Значит, я рассчитываю партию до последнего хода, а ты волнуешься за мое бренное тело, хочешь перенести неизбежное на более поздний срок? — Нет, конечно же! Ты прав! Прав! — она исступленно задыхалась, прогибаясь в пояснице. А я видел всю ее спину покрытую бисеринками пота. Она влажно блестит, стираю капли собственного пота со лба о ее шею, чуть замедляя темп. Становится слишком трудно думать. Немного приспустив накал страстей, можно выслушать ее доводы: — Тело, — произносит она монотонно, — конечно, я боюсь за твое тело! Что же я буду делать без этих удобных коленок, на чье плечо стану укладывать свою голову, чьи шрамы пересчитывать. Мне не нужна иная задница. Я сожму эту, направляя тебя в себе. Но я думаю не об этом… — А я почти не думаю, — признался в ответ. — А я думаю! Кто же скажет мне, что все правильно и все идет своим чередом. Кто ответит на все вопросы, вылечит больную голову одним прикосновением руки. Увидит мое прошлое, но не убоится. Если тебя не станет, кто скажет мне: «Люблю!» Такие дела… Чтобы слышать все это и не пропустить ни одного слова, пришлось замереть и перестать дышать. Для того чтобы так признаваться, на фоне множества слов, сказанных прежде, надо было тосковать и бояться не на шутку. Я покинул теплый плен с сожалением. Ответом мне был рассерженный шумный выдох. Но только для того, чтобы обернуть к себе лицом и зажать этот рот, фонтанирующий самыми сладкими истинами, глубоким поцелуем, одновременно подталкивая и подсаживая, ощущая, как ее рука смыкается, придавливая на всякий случай член у основания, и направляя его обратно. Тщетная предосторожность. Я не закончил, я не начинал…

***

В Лондоне пахло весной. Мощным, первобытным ароматом оттаявшей земли. Нежная зелень только что проклюнувшихся листков пропускала солнечный свет. Но все это буйство городской весны было несравнимо с происходящим вокруг Хогвартса. Бледное подобие! Накануне мы отправились в Запретный лес, гудящий, как растревоженный улей. Будь мои студенты немного раскрепощенней, читай они чуть больше внеклассной литературы, знали бы, что единороги во время гона часто трутся о кусты и деревья, оставляя драгоценные серебристые волоски. Мы провели утомительный день, непростительно далеко углубляясь в чащу. Но кентавры, по последним сведениям, мигрировали на его западную оконечность. Не покидая лесных чертогов, смыкающихся над головой и наводящих преждевременные сумерки, сплели бесконечные нити в тонкую веревку. Марийка привязала петельку к среднему пальцу правой ноги и споро переворачивала пряди между собой. А я вытягивал и отделял по несколько тонких шелковистых волосков из пучка. Ее босая ступня совсем застыла. Прежде чем упаковать ее в носочек, покрыл множеством поцелуев. А у нее ответы на все вопросы были связаны с землей. Иногда она сама казалась незыблемой, как земля. — Встань, пожалуйста! — попросила Марийка ни с того ни с сего. Я повиновался. — Так будет удобней. Знаешь этот древний обряд орошения земли мужским семенем перед посевом? Может быть, это и звучит смешно. Но так мы пробудим ее созидающую силу и сможем собрать. И я и ты. Это невероятно просто. — Как все в древней магии… Ты знаешь, что делаешь? — До сих пор ты не жаловался! — она звонко рассмеялась. Я позволил выбирать все: темп, амплитуду и глубину, плотность прилегания губ. Это интимное действие наталкивало на странные размышления. В минуту, когда сомкнутые губы скользят, погружая во влажную глубину рта, даря наслаждение не только физиологическое, но и визуальное, женщина кажется во сто крат большей ведьмой. Она не выглядела несчастной, униженной. Я знал, что она получает свой восторг, похожий на мой, когда я вижу, что ей хорошо. В этом случае растягивать удовольствие не хотелось. Толкнулся сам на встречу и не почувствовал паники, сопротивления. Она была готова к тому, что я действовал размашисто и резко, почти не давая дышать, но я сорвался на пике. Движения стали хаотическими, она чувственно засопела, ловя воздух, а вместе с ним и момент небывало сильной разрядки. Может быть, виной тому была природа. Или она умела нечто непередаваемое. Но прямо ноги подогнулись судорожно, и я еще не издавал таких звуков, похожих больше на рычание. Не вставая с колен, она воткнула в землю все десять пальцев, покачала и погрузила руки по самое запястье. Немного неудобно было скакать со спущенными штанами, но я пристроился послушно рядом. Действом управляет жрица, воплощая свои режиссерские ходы. Большой честью было, что меня звали присоединиться, а не использовали в качестве материала и только. — Земля, слушай! Мы дарим тебе свою силу, а у тебя возьмем лишь взаймы. Клянусь, что на Белтейн и не позже мы вернемся с данью. Холод сырой земли пробирал до костей. Внезапно по рукам поднялась волна нестерпимого жара. Я думал, что вытащу голые кости, отмытые и белые, как в учебном скелете. Но вытащил, очевидно, саму суть жизнеобразующих процессов. В любом магическом действе центральным условием является вера! Ее обещание вернуться так скоро грело душу. В здании Министерства я не был довольно давно. В состоянии на грани смерти меня миновали и судебные разбирательства, и помпезная раздача орденов. Я до сих пор считаю, что орден Мерлина второй степени (как второй свежести) присвоен мне за выдающиеся способности к выживанию. Миновав атриум, симпатичную ведьму у стойки информации, вскочили в лифт и помчались на его бешеной карусели к отделу регистрации порт-ключей. Прежде всего, необходимо было послать запрос принимающей стороне. С Венгрией не должно было возникнуть особых проблем. За стойкой меня узнала бывшая ученица. Оказывается, я так давно «у станка», что перевидал весь молодежный контингент, не чувствуя себя при этом старым. Она немедленно подобралась, выпрямила спину, как будто мне было не наплевать на ее осанку. Во все времена я требовал только одного — знаний. Вот и памятуя, что я не люблю сантиментов, она выполнила свою работу четко и быстро. Запрос был сформирован и отправлен по официальному каналу связи. Однако она немного смутила нас, пообещав известить не раньше завтрашнего дня. Для министерской совы адрес был необязателен. Мы покидали Министерство в месте, отведенном для трансгрессий. Марийка стояла, пошатываясь, зажав уши. Продираться через множественные фильтры, установленные для сортировки прибывающих и отбывающих таким способом, с непривычки было муторно. Пред нами высился скромный, но симпатичный особнячок в неоклассическом стиле, о двух этажах с мансардой, вокруг которого стояла сирень, готовая цвести. А пышные, нестриженные кусты жасмина только зеленели, между листьями еле можно было различить зачатки бутонов. Прикоснувшись к кованой ограде, привел в действие сигнальные чары. Нас встретил бородатый старичок-сморчок, ничем не напоминающий наших долгоносых, ушастых домовиков. Нос у него был картошкой, сквозь сеточку глубоких, темных морщин лучился внимательный, настороженный взгляд. Но он оттаял, узнав меня. — Входите, — проскрипел дворовой. — Следуйте за мной. Я доложу хозяину. Он будет очень рад. — Ты уж постарайся, Фока. Мы давно не виделись. Следуя за дворовым, мы миновали внешний, плотный ряд кустов и оказались во внутреннем круге парка, где царствовали всевозможные розы. Антонин любил сам повозиться в своем цветнике. Зато и барышни, удостоившиеся чести побывать здесь, падали в обморок от одного вида и запаха райского сада. Почему мне не приходило в голову наладить общение раньше? Устал я от пожирательской братии! Тони всегда находился на особом положении. Он пользовался авторитетом старшего. Их дружба, если так можно выразиться, с Волдемортом насчитывала много лет. Предыдущее поколение волшебников, что приходились отцами и дедами заклейменным овцам далеко как не спешили опростоволоситься, справедливо полагая, что все в этом мире преходяще и это пройдет. А позор детей сотрется сам собой. Антонин Долохов не носил клейма. Тем не менее, события последних месяцев отразились на нем не меньше. Он был на два десятка лет старше меня, но возраст не читался на лице шестидесятилетнего волшебника. Время пожелало начать вдруг с равномерной проседи. И эта голова, подернутая инеем, говорила красноречиво о том, что не все так просто. Мы с удовольствием обнялись. Пальцы волшебника невесомо пробежались по видимым из-под воротника ниточкам рваной раны, нанесенной змеей. Он нахмурился. А я и не упомню, когда мы вступили в молчаливую коалицию «уставших». Но такие были на моей памяти. И Долохов стоял среди всех особняком. Его поддержка, особенно на ранних стадиях становления собственного авторитета, сыграла роль, пожалуй, большую, чем пособничество единственного друга. — Представь свою спутницу, пожалуйста, — попросил он деликатно. — Хатвани Марийка. Преподаватель ЗоТИ в этом году. — И… Что из этого следует? — он недовольно поджал губы. — И моя любимая женщина… — Теперь верно, учитывая, что я не заставал тебя с блядями. И мне не безразлично! Ну, вы с дороги, устали. Проходите скорей. Фока… — Чего разоряешься, как мальчик? Все готово. И банька будет по-черному! Побегу поклонюсь Митрофану-банному.