Встретиться вновь

Он шепчет ее имя вместо молитв, представляя образ совсем несветлый. Ее образ горяч и кровав, как рассвет над пустыней померкшей. И вовсе она не святая, скорее безбожная. Верить ей все равно не в кого, не во что. Он шепчет ее имя тихо, беззвучно почти, не оглядываясь, зная, что она не услышит. Он никогда ничего не просит в молитвах своих и обещать ему нечего. Потому что пустое все. Для них завтра такое же далекое, как век последующий. Они просто могут не выжить в сегодня. Любить, целовать нужно здесь и сейчас. Она улыбается ему нежно, как острие ножа, и губ касается губами. Она знает цену его молитв. Знает, что спасена ими не раз. Глядя в глаза серые, глаза пасмурные обещает себе выстоять, сильною быть, но стоит ему улыбнуться, как все обещания летят к чертям. Он ее слабость, ее порок, который не вытравить ни под какими увещеваниями, ни под какими пытками. Припадать к губам потрескавшимся, ощущать руки сильные – одну теплую, одну холодную и знать, что все скоротечно, запрещено и пагубно. Для нее нет слаще отрады в ее жизни предписанной. Рядом с ним закрывать глаза не боязно. Рядом с ним просыпаться не холодно. Она знает цену неповиновения, но надеется протянуть еще немножечко. Она знает, скорее чувствует, что однажды они разделятся, что не по их воле сбудется худшее. И в тишине ночной непроглядной прижимается к груди горячей, прислушивается к жужжанью бионики и зажмуривается крепко-крепко, чтобы вбить, вколотить себе в голову, какого это быть его суженной, быть его поводом. Он плечом поведет дремотно, рука теплая по спине скользнет, «Спи» скомандует вкрадчиво и к себе на счастье прижмет. Он наблюдает за репетицией из темноты закулис, как волк за птицами. Только глаза серые выдают, что он не гранит. Глаза серые двигаются, следят за каждым ее движением, как тянуться вверх пальцы тонкие, пальцы убить способные. Она кажется такою хрупкою, такою невинною, что на секунду он верит ей полностью. Встряхивает головою косматою и улыбается сам себе криво, вспоминая ее голую, вспоминая ее сверху и снизу, как глаза блестят ее зеленые, как тянет она его имя заморское. Она знает, скорее чувствует, что из темноты закулис на нее смотрят глазами серыми. В его сторону тянется пуще, чем в прочие, улыбается улыбкой теплою, не опасаясь ни взгляда учителя, ни гонений начальства красного от проявления связи почти явного. Говорят, он не промахивается. Говорят, она не оставляет в живых. Их боятся, их опасаются, но друг с другом они пытаются простыми людьми побыть. Он позволяет себе улыбнуться, она нежной становится с ним. С ним она не стесняется проиграть, ошибиться, упасть. При ней он не пытается бездушной машиною быть. При ней он восхищается суровой зимой, вслух читает ей Байрона и в танце кружит над землей. Там, где бетон и сталь из людей выбивают человека, где приказы важнее жизни, они согрешили отчаянно, счастья урвав мгновение, видя в друг друге совсем не товарища, в ночи шепча имена – не звания. Он шепчет ее имя вместо молитв, представляя образ совсем несветлый. Она вовсе не святая, скорее безбожная. Верить ей все равно не в кого, не во что. В него разве что.