(Не) счастливая жизнь

Честно говоря, у Юры всегда все шло по пизде. Прямо начиная с рождения, ибо он сам пошел ногами вперед и его родная мать, светлая ей память, умерла, так и не разродившись. Доставали Юру уже без надежды, но то, что мальчик выживет, однако случилось чудо, в лице старенькой акушерки, которая не смотря на скепсис коллег, все-таки шлепнула малыша по заднице. Юра резко вздохнул и тут же разорался, оповещая всю больницу о том, что на свет появился еще один представитель рода человеческого. Но на этом, кажется, все везение маленького Юры закончилось. Отец — Александр Михаилович Чишов, человек неплохой, но слабовольный, не смог выдержать потери любимой жены и повесился в туалете на следующий день после рождения сына, обрекая малыша на проживание в детдоме. Фамилию Юра взял мамину, так как отец в своей предсмертной записке написал, что не хочет ничего общего иметь с «этим выродком убившим Настю». Даже фамилию. Вот так и получилось, что новорожденный Юрий Плисецкий попал в детдом, где и рос целых восемь лет. На протяжении этого срока мальчик сполна познал все «прелести» жизни, начиная от дерьмовой еды и вонючих матрацев, полных клопов и заканчивая ахроматопсией. Или же невозможностью различать цвета. Впрочем, в их мире, полном соулмейтов, последнее не было редкостью. Связанным незримыми нитями людям давались разные подсказки, для нахождения друг-друга. Некоторые получали одинаковые метки на руках, у некоторых на лодыжке высвечивалось время до встречи с половинкой, а иногда слышали голос своих родственных душ в голове. Впрочем, бывало и так, что люди могли видеть лишь тот цвет, каким обладают глаза пары. Весь остальной мир оставался серым, черными, белым. Вот только Юре здесь тоже не повезло. Он не видел никаких обычных цветов, корме этих трех. И показываемые на приёме врача «разноцветные» карточки все были серыми. Какие-то темнее, какие-то светлее, но большой разницы Юра все равно не видел. И потому плакал. А молоденькая медсестра гладила его «золотые» волосы и говорила, что у его пары просто могут быть черные глаза. И, скорее всего, серость мира отступит когда-нибудь. Маленькому пятилетнему Юре хотелось верить словам взрослой тётечки в белом халате. Но почему-то получалось не очень. Впрочем, во всей этой истории была и положительная сторона. Полная ахроматопсия считалась редким заболеванием, а потому мальчику по льготам перепало оплаченная государством возможность ходить в местный ледовый дворец. Только вот получилось так, что в хоккейной группе, куда хотел попасть Юра, мест не осталось и юному Плисецкому пришлось пойти на фигурное катание. Впрочем, это не сильно огорчило Юрия. Ему очень нравилось кататься, пока еще неумело скользить по холодной поверхности и чувствовать, как под тонкими лезвиями коньков крошится лед. А вот слушать громкие крики Якова Юре совершенно не нравилось. Старый пердун — как окрестили его старшие фигуристы, - постоянно был чем-то недоволен и маленького Юру это так бесило, что он однажды поставил себе цель — выполнить хоть одну программу так  чтобы Фельцман был ей полностью доволен. И Юра старается, расшибает ноги, тренируется до изнеможения, приходит на каток даже тогда, когда по городу гуляет эпидемия и заниматься запрещено. Потом были десятки, а то и сотни соревнований, на которых Юрий неизменно занимал первые места, но притом всегда слыша лишь: «Дорожку недоработал. И тулуп недокрутил.» Но даже тогда Юра не сдавался. Сжимал кулаки и шел тренироваться. Ему до одури хотелось услышать хоть одну нормальную похвалу из уст Якова, но тот всегда лишь кивал и говорил: «Хорошо. Но можно гораздо лучше.» И Юре, семилетнему мальчику, никогда не знавшему родительской любви, стало так обидно, что он однажды накричал на своего тренера в раздевалке, обвинил во всех грехах и ушел хлопнув дверью, надеясь никогда не возвращаться на лед. Это был их первый и, как понимает сейчас Плисецкий, к счастью, не последний скандал. Яков пришел в детдом на следующий же день и подал документы на усыновление. Дело провернули достаточно быстро и буквально через полтора месяца, в свой восьмой день рождения, Юра впервые зайдет в небольшую квартиру на набережной и поймет, впервые в жизни, что он дома. Нет. Яков не стал ему настоящим отцом. Скорее уж добрым, но тщательно скрывающим это, дядей. Он не утирал Юре сопли и не давал поблажек, но всегда выслушивал и давал дельные советы. Он заботился о Плисецком, покупал ему разные «цветные» вещи, готовил горелую кашу по утрам и заставлял учить ненавистную химию. А потом пришла Барановская и вечерние посиделки с «Дядь Яш, подайте сахар. Ага, спасибо, теть Лиль» стали традицией. Так же как и каждодневные тренировки, редкие походы в кино и кафе. И Юра никогда не чувствовал себя таким счастливым. Вот только за это приходится платить. Расплата пришла в виде Виктора Никифорова. Первой любви и очередной неебической проблемы в жизни двенадцатилетнего Плисецкого. У Виктора идеальная улыбка, светлые волосы и «голубые» глаза. «Не черные» — проносится в голове, но Юре насрать. Он впервые по настоящему влюблен, ему не хочется думать о всяких глупостях. Время летит стремглав, чувства крепнут, как и уверенность во взаимности. «Какие соулмейты? Зачем они нужны? Любящим людям все равно на метки!» — думает он, спеша на первую тренировку с Виктором. Никифоров обещал Юре тренерство и наверняка… «Не все равно» — понимает Плесицкий, наблюдая как черно-белый Кацуки льнет к черно-белому Виктору. У них обоих на запястьях «красная» роза. На душе противно и больно. Юра заказывает билеты и летит обратно в Россию. Там ждут крики Якова, злое шипение Лилии и горячий чай с лимоном и одной конфетой, потому как «Растолстеешь и не сможешь прыгать». И ничего другого не остается, кроме как снова выйти на лед. И тренироваться. Тренироваться так, чтобы ноги — в мясо, а в голове — только музыка для выступлений. И пофигу на обиды. Должно быть только желание побеждать. Итогом всех этих стараний стала золотая медаль, сейчас висящая на груди и гимн родной страны. И если желтый блеск золота он никогда не видел, то музыка эхом звучит в ушах. Подумать только! Олимпийский чемпион! Мировой рекордсмен! И Никифоров, недавно вернувшийся в спорт всего лишь на третьем месте. И Джей-Джей сосет. А на втором — Алтын. И он счастлив. Юра смеется и плачет, а Яков все хвалит и хвалит. И заветная мечта исполняется, потому как нет больше «Можешь лучше», есть только «Я в тебя верил», и слезы в уголках глаз Лилии. Все как в хорошем кино про спортсменов. Юра отдаст им свою медаль. Быстро, без объяснений обнимет, и пока они оба рядом, нацепит длинную красную ленту с «золотой» железкой сразу на обе шеи. И будет смотреть на беспомощное выражения лица дядь Яши и слушать тихие всхлипы теть Лили. А потом, вечером, после всех поздравлений напьется в собственном номере. И пусть пока нельзя, Юре похуй. Лишь бы заполнить пустоту в душе. И, кажется, Юра начинает понимать собственного отца, которого никогда не знал. Уж лучше сдохнуть, чем жить так — пусто. Без цели, без мечты, без цветов радуги и поддержки родственной души. Он будет сидеть и смотреть в окно, а тихий Алтын, непонятно зачем пришедший, будет говорить, что все будет хорошо. — Не будет, — хрипло ответит Плисецкий и посмотрит в чернильно-черные — кто бы мог подумать — глаза. А потом потянется и обнимет. И Отабек не отпрянет. Честно говоря, у Юры всегда все шло по пизде. Ведь, даже встретив свою родственную душу, он не увидит никаких цветов, кроме черного, белого и серого.