Bubble Tea

sasayaite, sasayaite, mahou wo kakete yo. [whisper, whisper, and set the magic going.] Plastic Tree - 37℃

Ты не можешь позволить себе болеть долго. В детстве, наоборот, чем дольше – тем лучше. Валяться в кровати, играть в игры, пропускать школу, ускользать теплыми вечерами из дома, потому что свежий воздух, считает мама, пойдет на пользу. Теперь пропущенный день тренировки – слишком большая потеря, и Сехун одновременно жалеет утраченные часы практики и себя. Себя – потому что не чувствует затаенной детской радости свободы, когда тренер машет рукой и отпускает его посреди дня. Никакого толку от тебя сегодня, Сехун. Он еще не думает о том, что после дебюта ему нельзя будет болеть совсем. Он спит весь день, пока не становится уже темно, пока не приходит Лухан, допивая свой стакан холодного кофе, и спит еще пару часов после. Когда Сехун открывает глаза и высовывает чуть-чуть нос из горячего кокона своего одеяла, он видит перед собой спину Лухана, как будто по контуру очерченную тусклым светом настольной лампы, повернутой к стене так, чтобы меньше освещать кровать Сехуна. Он занимается корейским. Он и так знает его отлично, думает Сехун, прищурив глаза, но никогда не прекращает учить. А Сехун такой идиот в китайском. Ему не хочется шевелиться: тело ноет. Эти тридцать семь градусов всем даются тяжело, ему говорили. Что угодно лучше, чем тридцать семь градусов. Болит затуманенная голова, горло, глаза, и он тихо лежит, наблюдая за тем, как двигается ручка в руке Лухана и как иногда слегка поворачивается его голова, чтобы заглянуть в электронный словарь или справочник по грамматике. Сехун надеется, что завтра будет лучше, и тихо вздыхает. Лухан оборачивается на его вздох, и Сехуну лень притворяться спящим. Помедлив, Лухан поднимается из-за стола, и его тень кажется огромной на маленькой стене их комнаты. Он подходит к Сехуну и наклоняется, аккуратно кладет ладонь на его плечо. Сквозь толстое одеяло не чувствуется ее тепло, но ее тяжесть отзывается особым удовольствием в очередном ударе сердца. - Как себя чувствуешь? – когда Лухан шепчет, его слова всегда похожи на китайские. Сехун слабо пожимает плечом. - Хочешь чего-нибудь? Он дергает головой – ничего. - У нас есть лекарства, набор для лечебного чая, мед, витамины и шоколадки, - говорит Лухан и улыбается. – Если что-нибудь захочешь, скажи. Он собирается отойти – выпрямляется, и ладонь медленно соскальзывает с плеча. Сехуну приходится приложить много усилий, чтобы заставить свою тяжелую руку двигаться, но сейчас его единственное лекарство – удержать Лухана, легко сжимая его запястье. - Подожди. Он так и не отпускает его руку. Лухан сидит рядом на полу, положив подбородок на край кровати. Его лицо близко, оно красивое и сказочное, и все вокруг похоже для Сехуна на фантасмагорию. Он наполовину спит, и слова выпархивают из его расслабленного тела вместе с горячим дыханием. - Я люблю тебя, - говорит Сехун, молчит, добавляет: - …хён. Я люблю тебя, очень люблю. Действительно люблю. По-настоящему. Очень. - Правда? У Лухана нежная улыбка, полузакрытые глаза, теплая рука, и весь он в полумраке, мягкий свет лампы, кажется Сехуну, блуждает по его лицу и волосам. Это последнее, что он видит, прежде чем закрыть глаза. - Правда, - говорит он, облизывает губы, и его уволакивает в горячечный сон. – А ты меня? Сехун не помнит ответ Лухана, когда просыпается утром. Ему дышится легче, голова яснее, город в ярком дневном свете – значит, сегодня он тоже пропускает тренировку. Вечером, когда Лухан возвращается на пару часов раньше обычного, они выскальзывают на улицу: там тепло, и свежий воздух полезен. Бабл ти кафе на знакомой улочке, знакомое тепло рук и несколько новых иероглифов и слов.