Амулет сарматского шамана

Караван уже стоял, готовый к отходу, при только что восстановленном мосте. Во главе его шёл Петер-бачи, сухощавый высокий мужчина в бараньей шапке и бурке. Дочерна обожженный, несмотря на раннюю весну. А может, от природы смуглый. Смерил их колючим взглядом, отдал ещё какие-то распоряжения помощнику и направил коня через мост, не заботясь о том, все ли путешественники подоспели к отходу. Пару дней назад, когда наставница с Ильяной приходили к нему договариваться насчёт места в караване, Петер-бачи встретил их не особо приветливо. Зыркнул на ведунью чёрными, по-птичьи быстрыми глазами и спросил: — Травница? А почто ты ко мне идешь, а не к колымажникам? У меня в караване повозок нет, мы верхами идем. — И мы верхами. — А коней имате добрых? — хмыкнул караванщик. — Я ведь быстро хожу. Коли отстанете — ждать не буду. — Кони у нас добрые. Мы вас задерживать не станем. — Добро. Рано о три дни собираемся при мосту. Омешкаете — ждать не буду. Еды припасите вдоволь, ибо купить в пути негде. Поймаю на воровстве, сраме или ином непотребстве — изгоню сразу! Брошу в степи, и молите хоть бога, хоть дьявола, — на этом Петер-бачи отвернулся и вставил в рот трубку, давая понять, что разговор окончен.

***

Потянулись долгие дни пути, похожие один на другой. Бесконечная равнина, степь, жидкие прибрежные леса из тополя, ольхи и вербы, заросли лоха на песочных наносах, да ещё мочарни — обширные мелководные озера, густо заросшие тростником. В них кишмя кишела рыба, водная птица, а летом, по словам караванщиков, и комары. Редко-редко промелькнёт маленькое рыбацкое селение на берегу, и опять широко-далеко нигде никого. Пуста, как говорили местные. Спросишь их: — Есть тут где-нибудь посёлок или град? А они тебе: — Ничего нет, пусто. Пуста. Да и вообще, не слишком разговорчивы оказались в этот раз спутники. Как и их вожак, Петер-бачи. Похожий на сухой прошлогодний чертополох при дороге и такой же неприветливо-колючий. Ильяна всё же раз отважилась спросить едущего рядом погонщика, который был подобрее на вид: — а почему Петер-бачи? Что это «бачи» значит? — Бачи? — переспросил тот. — Бача значит — пастух. У мадьяров по обычаю бывало так: если какой муж своего собственного стада не имеет, тот, выходит, не газда. Не хозяин. И, стало быть, уважения не достоин. А потому к зрелым мужам завели уважительное звание «бача, бачи» — как бы разумея, что сей муж — не юнец и не нищеброд какой, а уж состоялся как хозяин маетка. Они ж, пока не осели, маеток стадом скота измеряли, ибо домов-то или земель не имели. Про этих таинственных мадьяров Ильяна уже слышала не раз, и, как правило, недоброе. Первые пару дней разговоры караванщиков вертелись, понятное дело, около изловленной шайки татей и их казни. Кого из них убили на месте, кого довлекли на помост. Кто из татей сколько времени корчился на крюке, и что орал во время бичевания. Наконец тема, к радости девочки, иссякла, и погонщики перешли к более насущным. О том пути, по которому шли. О его особенностях, трудностях, опасностях. Вот тут-то бывалые ходоки и пустились перемывать кости упомянутым мадьярам. Вполголоса, впрочем, и при отсутствии Петера-бачи, поскольку выяснилось, что головной каравана и есть мадьяр. По словам погонщиков, мадьяры были сами разбойники и тати первостатейные. — Лет двести или триста тому назад не было тут по них ни слуху, ни духу, — ворчливо говорил один из них. — Как-то раз в худой год объявились, пришли откуда-то с восточных земель. И было-то их один единый захудалый род, на маленьких лохматых лошадках, да с десяток повозок, запряженных тощими волами. Мне еще дед сказывал, а ему — его дед, что пришли-де они голодны, грязны, голы и босы. Как каждые кочевники, ни ремёсел не знали, ни пахоты, ни домов не имели. Скот имели, с него и жили, да с того, что награбили. Пришли раз осенью, и у тогдашнего Пештянского князя попросили дозволения перезимовать в его княжестве. Мол, изнурены дорогой, кони отощали, жёнки и дети хворы и дальшую дорогу уж не снесут, помрут. И коня, бают, белого князю поднесли, как нижайший дар. Князь взял, да и разрешил. Дескать, пусть себе стоят где-то в богом забытой болотине, в подунайской нижине. Никому эти пустые земли, лежащие одалече, не надобны, пускай себе перезимуют. Повелел, да и забыл о них. Прошла зима, весна, лето настало, а никто их оттудова не гонит. Не гонит, так не гонит, ну, они и остались. И другой год, и третий, и десять лет. Потом и князь помер, а наследникам его не до пришлых кочевников было, ибо трон делили да промеж собой воевали. Так и прошло еще десяток лет, и никому до них дела не было, ибо пустых земель было дость, а сами они, мадьяры эти, сидели там тихо и смирно, как мышь под веником. Ибаже потихоньку их род сильнел, множился, да ещё, тихой сапой, иные роды к ним подтянулись. И вдруг, одразу их стало полно, ведут себя уж не как гости, а как хозяева, исконное обывательство начали притеснять, подминать под себя. Не успели оглянуться, а они уж в панов себя провозгласили. На нас, кричат, государство стоит! Вождя своего в Пешти в короли посадили. А сами — как были разбойниками и конепасами, так ими и остались. В большинстве своём и бога-то не ведают. Конь у них — бог, да еще этот, как его, мадар! Сиречь орёл, по нашему, — махнул рукой наверх, где и впрямь высоко в небе кружила хищная птица. Орлы, на око — почти неподвижно стоящие в синеве, были, казалось, единственными обитателями этого пустого края. И день, и два могли идти путники, не зазрев ни встречного, ни поперечного. В прибрежных кущах, конечно, водились кабаны. И могучие вепри, и сердитые прасницы с выводками маленьких поросят, но на глаза они не попадались. Провожали настороженными ушами затихающий топот каравана, нюхали влажными пятачками воздух, да и снова утыкались ими в землю в поисках сочных луковиц и корневищ. Смотреть на мир их подслеповатыми глазами Ильяне было неинтересно. Орлы — совсем другое дело! Могучие птицы как будто поделили бескрайнюю равнину на уделы, и каждый из них бдел над своим, как князь бдит над своим государством. Ильяна снова и снова разворачивала свою серебряную ниточку, пускала лететь по ветру, пока не уловит ещё более хрупкую и слабую нить птичьего сознания. Раз от разу получалось у ней это проще и легче, и вот она уже не на лошадиной спине трясется посреди скучной степи, а смотрит на мир с высоты орлиного полета. Откуда видно и широкую синюю ленту Дуная справа от них, и отдаленные, скрытые в голубоватой дымке горы. Впереди далеко-далеко очередная нищая рыбацкая деревушка на излучине реки, а рядом с ней копошатся какие-то букашки. Нет, не букашки, это — отряд всадников, движущийся навстречу их каравану. Тоже, наверное, какой-нибудь торговый караван, первый встречный за всё время дороги. А караван ли? Ильяна вспомнила, что погонщики всю дорогу вели себя очень осторожно. Часто высылали далеко вперед одного из своих товарищей, чтобы предупредил остальных, если что. И ночью двое холопов постоянно несли караул, дабы разбойники не застали их товарищей врасплох. Не они ли, случаем, и едут сейчас им супротив? Как бы принудить птицу развернуться в нужную сторону, хоть немного снизиться и заострить свой орлиный зрак? Вспомнила, как её учила ведунья. Все мысли свои из головы сейчас изгнать прочь, и только внимать, внимать всё около себя птичьими очами, как будто она и птица — одно целое. И не Ильяне, а именно птице потребно развернуть свой полет и взглянуть на змеящуюся внизу и впереди цепочку всадников. У ней получилось. Не надолго, но получилось. И ей не понравились эти всадники. Идут налегке, почти без поклажи. Что это за торговый караван такой? Ежели поклажи нет? И луки почти у всех. Лук — это не оборонная збрань, она для дальнего боя предназначена, для нападения. Тревога заставила вздрогнуть, серебряная нить связи с птицей разорвалась. Но тут же в сознание проникла иная серебряная нить, крепкая, сильная. Наставница! Им даже говорить не понадобилось. На пару секунд взгляд ведуньи стал отрешенным, устремленным куда-то далеко. Ильяна даже знала, куда. Потом Наставница попогнала коня и из хвоста каравана переместилась во главу, туда, где на темно-гнедом жеребце рысил Петер-бачи. Склонилась на ходу к нему и тихо сказала что-то. Взгляд у него стал ещё более колючим. Хмыкнул недоверчиво: — Откуда знаешь? — Мадар подсказал, — ведунья глаз не отвела, усмехнулась и указала на парящего в небе орла. Главный размышлял недолго. — Говоришь, полтора десятка? С палашами и луками? Может, и не по наши души… кто знает, могут быть и короля люди… Только береженого Мадар бережет, уйдем-ка, подальше от греха, с дороги. Может, бог мимо пронесёт, пусть себе гонят по шляху… А там за нами где-то должны колымажники идти, их много, отобьются. Остановил жеребца, огляделся по сторонам, остановив погляд на недалёком лесном острове. Прокричал что-то на незнакомом Ильяне языке. Резко, быстро, как барабанную дробь отбил. В конце фразы еще раз огляделся, потом добавил, как будто плетью с оттягом хлестнул: «дьёршань!» И в самом деле хлестнул коня плеткой, сорвавшись с места. И остальные погонщики за ним, Ильяне даже не пришлось понукать коня: сам подорвался, увлеченный инстинктом. Аж ветер засвистел в ушах. Наверное, слово «дьёршань» значит «быстро». Расстояние в полверсты покрыли вмиг, и только там кони замедлили бег, остановились. Спешились, приговаривая коням, поглаживая и лелея: не дай боже, если который заржёт. Головной вместе с ведуньей вернулись к окраю леса, встав недвижно за кустами бузины. Та уж, в отличие от тополей и верб, успела выгнать листья с почек. Молча ждали, наблюдая, как на ближайшем пригорке показалась череда всадников, как они пронеслись мимо леска, к счастью, не задержавшись. То ли не заметили следов на уже подсохшем глинистом шляху, то ли не придали значения. Но выезжать из леска не торопились. Пользуясь случаем, устроили привал и наелись, но не спали и лошадей не расседлывали. Наконец, хмурый Петер-бачи скомандовал на отход, и караван снова торопливо пустился в путь. Только теперь, по особому распоряжению, ведунья с Ильяной из хвоста отряда переместились вперед, к Головному.

***

После происшествия караван начал двигаться еще быстрее. Петер-бачи гнал коней и людей, давая лишь минимальный роздых. То ли боялся, что лиходеи вернутся, то ли просто хотел закончить путь как можно скорее. С каждым днем десятки верст дальше и дальше на север. Ильяне казалось, что время замедлилось. С утра до заката день тянулся бесконечно, уж всё тело занемело и ныло, а солнце всё никак не садится и не садится — чтоб, наконец, можно было слезть с седла, наесться и уснуть. И ещё обратила внимание, что за неделю, что они ехали, и природа как будто бы заспала. Как были при Белом Граде почки тополей и верб слегка наклюнувшиеся, так и сейчас, неделю спустя, на подъезде к Пешти, тополя стояли всё не распустившись. Только-только сбросили пахучие липкие чешуйки и начали разворачивать скрученные в трубочку молодые листочки. — Это не время остановилось, — пояснила наставница. — Это мы зиму догоняем, весну с собой везем! Ильяна, и вправду, вспомнила, как минулый раз они, двигаясь с севера на юг, наоборот убегали вместе с осенью от зимы. Тогда ей тоже казалось, что время остановилось и осень двигается вместе с ними. В Пешти они задержались на три дня, поджидая оказии на Кассовию, таинственный и, как утверждали местные, последний большой цивилизованный город по пути на восток, в ляхи. За эти три дня они как следует выспались — в тепле и под крышей; подкупили припасы в путь, почистили и помыли облачение и обувь, конь успел как следует отдохнуть, а на местных тополях маленькие зеленые свёрточки развернулись в листья. Наконец, ранним утром перебрались через длиннющий мост через Дунай и направились на восток. На второй день пути надоевшая равнина уперлась в гряду невысоких гор, покрытых лесом. И не только голыми, едва тронутыми зеленью буками, липами и дубами, но и соснами. Родными, привычными Ильяне северными соснами с золотисто-рыжими стволами. Горы тянулись по левую руку, то отодвигаясь на горизонт, то нависая прямо над дорогой. А ещё несколько дней спустя на склонах невысоких холмов появились заросли можжевельника, ели и берёзы. Те самые березы, с белыми стройными стволами, что росли у них дома, при осаде и по берегам Моквы. У Ильянки аж защемило сердце — лес выглядел таким привычным и знакомым! И резкий холодный ветер с туманом и дождем, однажды неожиданно заставший караван посреди дневного перехода, тоже был привычным для Ильяны. У них на севере и летом, не только весной, могло неожиданно похолодать, затянуть голубое небо тучами и разразиться стылой капелью. Народ, едущий в караване, встретил ненастье по-разному. Кто-то роптал и проклинал «сие наказание божье», кто-то (как сама Ильяна) молча съежился под толстой платяной накидкой, а кто-то и в ус не дул. Вспоминая, что по весне путешествовать всё равно несравнимо легче, чем, например, в разгар лета. Когда негде укрыться от палящего солнца, на пересохших дорогах пыль столбом и негде напоить коней, а по вечерам из леса и ближайших речных пойм поднимаются тучи комаров. Пока, к радости путников, мухи, оводы и комары не беспокоили людей и животных. А весенний дождь обычно долго не длится. Не сахарные, небось не растаем! Тем не менее, трястись на холодном ветру во влажной одежде и с мокрыми ногами — удовольствие такое себе… Ильяна вспомнила княжну Анну, её желание тоже уехать куда-нибудь далеко и надолго, и задумалась: а насколько хватило бы Анне решимости покинуть свою уютную светлицу, чтобы спать на мокрой земле под отяжелевшей от влаги овчиной? Кассовия оказалась совсем небольшим городком по сравнению с Пештью, Белым Градом или, тем более, с Константинополем. Пригоршня домиков, высыпанных в котловину между невысокими, поросшими лесом холмами. Каменных палат всего ничего: дворец местного князя, пару домов его вельмож или купцов побогаче, высокая церковь да старинное помпезное строение какого-то владыки из прошлого. Остальной люд жил в древеницах, ближе к центру повыше и побогаче, по краям городища — пониже и победнее. А кое-кто и просто в землянках или в наскоро собранных срубах из свежеотесанных брёвен.

***

Они задержались там ненадолго. Только затем, чтоб просушить и привести в порядок платье, а еще закупить продуктов в дорогу. Никаких попутных караванов больше не будет. Попытки выспросить купцов на постоялом дворе ни к чему не привели. Многие считали Кассовию окраиной обитаемого мира, тупиком караванного пути. Далее на восток простирались, по словам торгашей, уж только бесконечные леса, а ещё далее, по слухам, такие же бескрайние степи с дикими кочевниками. Тартария. Дальше ведунье с Ильяной предстояло ехать одним или с редкими случайными попутчиками. По правде сказать, Ильяна была этому только рада. Не нужно под кого-то подстраиваться, к кому-то приспосабливаться. Конечно, кучей ехать бывает веселее, но это если повезёт, и головным каравана будет толковый и душевный человек вроде мастера Бойко, с которым они шли до Бела Града. А если будет такой, как желчный Петер-бачи… Нет уж, лучше путешествовать вдвоем, не торопясь, вставая, когда выспались, и останавливаясь на ночлег, когда устали. Или просто потому, что место понравилось: удобное и красивое. Похоже, весна их всё-таки догнала. Они ловили рыбу, уже проснувшуюся, оголодавшую и безоглядно хватавшую наживку. Собирали для похлебки молодую крапиву, щавель, ароматную сныть и змеиный лук-пажитьку. Через прошлогодние сивые будылья изо всех сил лезла зеленая трава, так что и коням хватало корма для пастьбы. Разбойников они не боялись: нечего тут делать татям и лиходеям, некого тут грабить, в этом малонаселенном краю. И, уж тем более, не боялись диких зверей. Зверью сейчас совсем не до людей, оно слишком озабочено кормлением и воспитанием потомства. Лес кишел жизнью, и, пока кони шагали по тропе, Ильяна пробиралась мысленным взором сквозь чащу, то и дело заглядывая в звериные души. Вот лисица крадет яйцо утки кряквы из гнезда, пользуясь тем, что мать на минутку покинула кладку. Вот косуля обнюхивает только что рожденного глазастого малыша. А вот дикие кони — тарпаны недоверчиво втягивают воздух ноздрями и разворачивают уши по ветру, зачуяв вдалеке стук копыт своих одомашненных родственников. Изредка попадалось человеческое жилье. Такие же маленькие, глубоко спрятанные в лесу осады, в какой когда-то жила Ильяна. Реже — деревеньки побольше, где хоть и не было постоялого двора, но за пару медяков пускали переночевать под крышей и могли продать в дорогу мерку полбы, шматок подкопченного сала, домашний каравай или миску мягкого сыра. Чаще всего им даже платить не приходилось, постой и продукты им предоставляли за лечение больных. Людей мучила то лихорадка, то застарелая болесть в суставах, то колики, то осыпки. Чем меньше и отдалённее посёлок, тем меньше вероятность найти в нём опытную умелую знахарку, поэтому ведунья не могла пожаловаться на недостаток страждущих. А Ильянка снова и снова с особым замиранием в сердце вспоминала свои первые месяцы жизни с наставницей, их совместные ходки за лекарственными травами, грибами, а потом начало далекого пути в южные земли. Сейчас всё полузабытое выявлялось в памяти, казалось родным и радостным. Ведь и правда, тогда они убегали от зимы, холода и дождя, впереди их ждала неизвестность. А сейчас земля расцветала, привечая весну, и ехали они к тому, что было девочке знакомо и дорого. Где-то за лесами, в двух неделях пути стоял Киев-град со своими белокаменными стенами и золотыми куполами. Где она, конечно же, снова встретит Ставра. А еще далее, далеко-далеко на севере лежала когда-то её родная осада и стоял домик ведуньи. Родная сторона. Дом.